Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 2

        
         оставить комментарий

Ранее: Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 1

***

Чтобы создать законченный образ, Назарову нужно буквально несколько слов. «Злоба-то, паря, душу изъест, постерегись», — говорит Сахану лежащий с ним в больничной палате солдат. И из одной этой реплики возникает весь человек — и характер и облик. Так же очевиден и «землистый, точно наспех сшитый из мешковины» старик, торгующий на рынке песца у Лерки с Саханом; и «мужик в расстегнутом кителе с подколотым рукавом», дающий напиться пленным. «Ферштейн, ферштейн, пейте, чего уж. Я вашего брата побил — во!»; и женщина в машине энкаведешника в потрясенной бегством Москве — «кукольная головка, сильно очерченный рот на бесцветном лице и распахнутая шубка легкого меха», — пьяно хохочущая в лицо Машеньке; и инвалид на тележке с подшипниками, зарабатывающий себе на хлеб тем, что вырезает из бумаги профили прохожих, а заодно учит жизни примостившегося рядом Авдейку — этот вот мешочник, этот вор, этот «партейный».

Все эти персонажи, явленные фразой, короткой сценкой, делают роман многолюдным. Так живописец пишет несколько фигур вокруг центральной группы, усиливая тем самым ее выразительность и одновременно добиваясь ощущения толпы.

Но Назаров достигает большего. В «Песочном доме» не толпа. В нем народ — со всеми его типами, характерами, индивидуальностями — очень русскими, очень национальными.

Зажатый властью, молчавший, как молчит бабуся, — а ее молчание символично, потому что это молчит народная память, — народ в годы войны ощутил свою силу и способность к сопротивлению, как ни в один другой период советской истории. Фронт и работа для фронта возродили саму сущность понятия «народ», а вместе с ним и национальный дух.

Назаров пишет об этом возрождении почти с пророческой верой в будущее. (Не надо забывать, что роман был начат до перестройки, а закончен в 90-м году.) И эта вера не обманула его. В августе 91-го Назаров сам стал свидетелем и участником нового возрождения самосознания народа. В эссе «За оградой» он писал: «Народа больше, чем людей, — гласит известная детская присказка. В те дни и ночи возле Белого дома России народа было ровно столько, сколько людей. Стояние народа в ожидании гибели было актом индивидуальным, личностным — люди стояли во имя ценностей, перевесивших страх смерти <...>.

Они победили, эти люди на площади, они выстояли, обнаружив величие свободного человека, его причастность божественному замыслу. В те дни и ночи российский народ одержал духовную победу над животным нигилизмом, над нравственной тупостью, в которых начиная с Ленина воспитывали его советские вожди по своему образу и подобию».

Этот нравственный распад личности, это превращение народа в безвольную толпу, повязанную «тесемочкой» совместного преступления, как представил в «Песочном доме» взаимоотношения государства и его граждан Книжник, и есть центральные вопросы романа. В сущности, он и написан ради их осмысления. И ради ответа на сакраментальный вопрос русской литературы «кто виноват?».

И тут Назаров — наследник этой литературы, почвенник, если угодно, — потому что его интерес к прошлому, к корням, к национальному своеобразию, его понимание трагедии антирусского и антинародного восприятия русской истории Пиводеловым, его ирония по поводу Уайльда, а шире — по поводу идеи чистого искусства роднит его именно с почвенниками. Но Назаров отвечает совсем не как русские почвенники, а как мог бы ответить тоже почвенник, автор «Будденброков» Томас Манн или почвенник Фолкнер.

Ответ этот полнее и проникновеннее всего звучит в письме дяди Пети-солдата. А сама его история — это история победы власти над человеком.

Перед последним вылетом, чувствуя, что везенье его кончилось, дядя Петя испытывает непреодолимое желание излить душу. Но писать ему некому, и потому он пишет письмо Богу. «Написал, что по жизни все исполнял до конца, не обходил, за другими не прятался. Конечно, на войну послали — не спросили, но и спросили бы — сам пошел, добровольцем. На то и страна, чтоб за нее воевать. Это власти думают, что мы их защищаем, — а те ли, другие над нами, а минут они, да мы-то останемся. Мы ведь народ, родина у нас есть. Живем тесно, горестно, как в котле нас власти перемешивают, сиротят, с корней рвут, а родину отнять не могут. Держит она, когда в белую смерть поднимаешься, когда пули трассирующие самолет твой вяжут...

Поговаривали стрелки в финском окружении про заградотряды и трибуналы новые разъездные — стреляют, дескать, нашего брата, поворотить не дают. Что ж, на то война, в ней ряд нужен. Только стрелки те и без трибуналов не побегут, их другое удержит. А стреляют власти с тыла, потому что сами — дезертиры, вот и нас за предателей держат. Войну ведут неряшливо, изводят солдат почем зря, рвы ими застилают. Ненавидит дезертир верного, измену свою на нем вымещает...

Зачем власти эти проклятые терпишь, Господи? Зачем дозволяешь им народ губить?»

Это письмо лежало в кармане куртки дяди Пети, которую надел летавший с ним пилот, думая, что дядя Петя убит. А на допросе не признался дядя Петя, что его это письмо. «Погубил он пилота, под расстрел подвел, от письма своего отрекся. А спроси те двое из контрразведки — отрекся бы и от Бога самого. Выходит, и посетил его Господь, на письмо ответил: предатель ты, дезертир, потому и власть над тобой такая», — так судит себя дядя Петя. Так на вопрос «кто виноват?» отвечает и писатель, горько сочетая беспощадность обвинения собственного народа со щемящей жалостью и состраданием к нему.

Эта тема вины и ответственности народа за собственную историю обретает в романе западную трезвость, какую редко проявляли русские интеллигенты, чей идиллический роман с народом Борис Хазанов назвал «историей безответной любви». Но главное отличие Назарова от русских почвенников, на мой взгляд, в том, он настаивает не на коллективном, а на индивидуальном усилии, ведущем к очеловечиванию собственной жизни.

Тема вины и ответственности звучит в каждом герое его романа, и в каждом она воплощается по-своему.

Композиция «Песочного дома» так и построена, что все идеи романа (темы) всякий раз отзываются в разных голосах. Этот «принцип фуги» выдержан по всему роману. Меняется тональность, но тема остается той же, хотя звучит всякий раз по-новому, — обретая трагический пафос в монологах бабуси, стихийность в поступках и мыслях деда, свет и прозрачность в характере Авдейки. Она транспонируется в просветление души через Бога в дяде Пете-солдате, в «хождение души по мытарствам» в Сахане, в бездну хаоса и безумия в Лерке, в невыносимый мрак «подпольного человека» в Пиводелове.

Эти ассоциации с Достоевским возникают неожиданно, прежде всего служа опорой мысли в ее стремлении объяснить новое уже знакомым.

Впрочем, если искать литературную родословную героев романа, то родословная Пиводелова действительно приведет к «Запискам из подполья». Разве не созвучны «герою подполья» обескураживающие мысли Пиводелова о всемирной истории, где все лишь «кровавая грызня за корм и тепло, шутовские колпаки на мудрецах и тени варваров на стенах сожженных цивилизаций»? Разве не мог он сказать: «Человек жить хочет — и тем дрянь... тем трус, тем он упоенный насильник и сладострастный раб», как это говорит Пиводелов?

Нечто подобное думает, правда, и Сахан. Но Сахан страстно ищет внутреннюю опору, сопротивляясь внешней жизни. А Пиводелов в ней не участвует. Он уходит в коллекционирование фарфора, в страсть, которая становится его верой и его Евангелием, его торжеством и его вожделением. Обладание «чашами, раскрытыми, как женщины, и вытянутыми, как стебли, легкими, как травы, и могучими, как стволы, сочетающими в себе гибкость змей и танцовщиц, лазурь неба и волнение вод — разве это не обладание миром? Не власть над ним? Но власть одинока. Даже если это власть над красотой. И всякий раз она ищет себе доказательств. “Что она власть? — рассуждает Пиводелов. — Обладание? Но обладание статично... Так в чем же ее природа, ее высшее совершение?” — Пиводелов замер. Еще не ответив себе, он знал. Он потому и спросил, что знал. — Уничтожение! Вот дар власти, нестерпимый дар, равняющий человека с божеством».

Что такое Пиводелов в романе? Он антипод всех его героев. Единственный, кто как-то ему близок по своей сути, — это Лерка. И Лерке и Пиводелову приходит мысль об избранности, влекущая за собой, если следовать авторской логике, безумие. И того и другого сжигает страсть.

Зарницы чисто христианского конфликта между духом и плотью вспыхивают по всей книге: в воспоминаниях Сахана о «заголенном теле, притянутом к топчану ремнями», когда он «не мог никак сообразить, что это постыдное, вывороченное, дикое взгляду принадлежит его матери, что это и есть его мать, над которой тешились ночью давешние мужики». В рассказе о девушке, отвергшей Пиводелова, которую артельщик бил протезом, «чтоб была под ним поживее». И даже в замечательном по чистоте письма эпизоде «близости» Авдейки с Иришкой.

«Иришка сидела на зеленом поле кровати с синими бантами и недоступной красотой на лице. Неподвижная строгость ее и разложенный по кругу подол пестрого домашнего платья делали ее похожей на фарфоровую куклу. Опасаясь разбить ее, Авдейка опускался на пол, и Иришка прижимала к себе его голову — в запахи паленой материи и детского тепла. Она ворошила его голову прохладными пальцами, а на лице ее была все та же отстраненная красота. Потом Иришка поднимала к животу пестрый подол, открывая свою последнюю тайну — припухлую рану, раскрывшуюся, как розовая фасоль, — прижимала Авдейку к себе и откидывалась на спину. Безучастная и льняная, Иришка что-то делала с ним, отчего Авдейке было больно, но он терпел, потому что любил ее. Потом Иришка поднималась и, краснея, оправляла платье, а Авдейка сидел с ней рядом, молчал и горько удивлялся стыдному человеческому телу».

Невозможно было отказаться от желания процитировать этот эпизод еще и по той причине, что у некоторых коллег Назарова подобные сцены обескураживающе грязны и беспомощны. Нет у нас своих не только Рабле или Аретино, но даже Генри Миллера! Назаров по духу своему, конечно, тоже не с ними. Здесь он даже и не с Пушкиным. Здесь он с Достоевским.

Конфликт духа и плоти достигает в романе кульминации в страсти Лерки к Степке и в сублимированном вожделении Пиводелова к фарфору.

Страсть, как ее понимает Назаров, неизменно ведет к разрушению — и того, кем она владеет, и того, на кого она направлена. Не рисуя убийства Степки, Назаров исподволь подводит читателя к мысли, что ее убийца Лерка. Почти в начале романа есть эпизод, в котором Лерка с хрустом давит бабочку. Вот этот «хруст, отозвавшийся в нем счастьем, возможностью близкого освобождения», и есть проба, разгон для убийства.

Пиводелов дан жестче, безжалостнее. Читатель видит, как он бьет «фарфоры», видит конец Пиводелова. «Внизу во весь пол лежала чешуйчатая груда черепков, залитая кровью и бликами безумия. Китайские глазури, покрывавшие битый фарфор, подчеркивали очевидное несовершенство пролитой человеческой крови. Болванчики склоняли головы все надменнее и суше, как бы европеизируясь на глазах, и вскоре движение их иссякло, оставив Пиводелова на недоступной человеку вершине совершения. Движение иссякло, и больше уже ничего не было. Ничего не было, ничего...»

Каждого героя Назаров доводит до его воплощения. Это воплощение не детерминировано ни обстоятельствами, ни божественной волей. Его определяет сам человек. И какими бы ни были герои романа, в ничто воплощаются только Пиводелов и Лерка. И это их выбор, их воля. Потому и нет им прощения. Прощение дается только тому, для кого нравственное усовершенствование есть стимул и мерило человеческой личности.

Таков итог, к которому ведет читателя автор. Но это длинный путь, до самых последних страниц книги. А на первый взгляд «Песочный дом» — реалистический роман о подростках военной Москвы. В нем есть конкретные приметы времени, целые сцены, посвященные войне.

Но зачем все-таки писателю понадобилось время, которому он не был свидетелем? Ведь «Песочный дом» не исторический роман.

Я думаю, роман продиктован желанием осознать итоги. Но не свершений, а разрушений, нанесенных советской жизнью народной жизни. И в этом противостоянии советской жизни народной выяснить, чья взяла.

При всей как будто очевидной реалистичности романа он больше чем просто роман о войне и военном детстве. Он охватывает не столько исторический момент, сколько историческое бытие России. Вообще. Не в частности. И его герои — Авдейка, Сахан, Кащей — не только живые, осязаемые, реальные мальчики с неповторимыми индивидуальностями, не только дети эпохи, но и дети нации. Эти характеры национальны и потому легко представимы в любые времена русской истории — что при Иване Грозном, что при Петре Первом, что на Сенатской площади, что в сегодняшней России.

Так о чем же этот роман? Прежде всего о неистребимости национального духа. И раз жив этот дух, значит, жива и надежда, значит, есть будущее. Вопреки советской власти. Наперекор.

Все герои романа так или иначе обращены к Авдейке. Кем он станет? Художником? Инженером? Ученым? На самом деле это не столь уж важно. Кем бы он ни стал, прежде всего он будет русским интеллигентом. И по старой считалке «водить» все равно выпадет ему. Может, он станет автором «Песочного дома». Ведь писатель в России всегда водит.

Абрам Куник

«Звезда», 1996, № 4

Реклама

Комментарии

Вам будет также интересно

Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 1

«Песочный дом» Андрея Назарова — роман о России в годы войны, о неистребимости национального духа, о противостоянии советской власти, о становлении человека, кем ему быть мытарем или фарисеем. Герои романа не только мальчики с неповторимыми индивидуальностями, не только дети эпохи, но и дети нации. Характеры романа глубоко национальны и потому легко представимы в любые времена русской истории — что при Иване Грозном, что при Петре Первом, что на Сенатской площади, что в сегодняшней России.

Читать далее...

Беркем аль Атоми. Мародёр

Рыба сгнила с головы. Засевшие в Кремле агенты влияния других стран сделали свое черное дело под прикрытием гуманистических либеральных лозунгов. Коррумпированные политики продали Россию, разрешив ввод натовских войск для контроля за ядерными объектами и «обветшалыми» пусковыми установками. Так пришел знаменитый Большой Песец. Холод, тьма. Голодные одичавшие жители некогда развитого промышленного города истребляют друг друга за пригоршню патронов или пластиковую бутылку крупы.

Читать далее...

Тот, кто слышит

По адресу, написанному Ленкой на его же собственной визитке, оказалось захолустье, самая окраина города. Ни проспектов, ни магазинов, ни ресторанов. Да что рестораны! Не было здесь даже никаких предприятий. Сплошные одноэтажные халупки, построенные, наверно, еще в начале прошлого века...

Читать далее...

Прозрачное будущее

Рассказ о будущем мире, где героиня романа оказывается в гуще невероятных событий.

Читать далее...

Геном вечности

Дмитрий Соколов был не из тех людей, кто вечно жаловался на жизнь, но в такие моменты, как эти он больше всего походил на них. Хотя он не плакался на плече у друга или коллеги по работе, как это все время делал Игорь, его друг еще со школьной скамьи, но он мысленно нарекал на всю его судьбу...

Читать далее...

Добавить статью

Приглашаем вас добавить статью и стать нашим автором

Поделитесь с друзьями

Статистика

©  Интернет-журнал «Серый Волк» 2010-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу журнала.