Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 1

        
         оставить комментарий

Андрей Назаров «Песочный дом» — роман о России в годы войны, о неистребимости национального духа, о противостоянии советской власти, о становлении личности в ее нравственном противоборстве со злом, о том, как человек сам выбирает, кем ему быть мытарем или фарисеем. Герои романа не только живые, осязаемые, реальные мальчики с неповторимыми индивидуальностями, не только дети эпохи, но и дети нации. Характеры романа глубоко национальны и потому легко представимы в любые времена русской истории — что при Иване Грозном, что при Петре Первом, что на Сенатской площади, что в сегодняшней России.

***

В одном из своих эссе Андре Моруа утверждал: «Всякий француз описывает безумие лишь затем, чтобы лишний раз воздать хвалу разуму».

А русский? Я думаю, ответ бесспорен: чтобы заглянуть в бездну. Зачем? Чтобы увидеть небеса.

А в небесах:

         Вышел месяц из тумана.

И пока еще романтично, еще не страшно:

         Вынул ножик из кармана.

Но дальше... дальше — кровь, безумие, бездна:

         Буду резать, буду бить.

И неожиданный переход:

         Все равно тебе водить.

Водить по бездне? По жизни? И кто будет водить, а кто будет ведомым?

Так прочитывается эта считалка в романе Андрея Назарова «Песочный дом» и воспринимается как его литературное кредо. Во всем, что он пишет, есть горькие факты и мысли о грязи жизни. Но всегда есть и «месяц из тумана», сводящий на нет эту грязь, привносящий в жизнь поэзию, а сам текст делающий художественным произведением.

Разумеется, мальчишкам из его романа ничего похожего в голову не приходило. Эта считалка — просто одна из реалий их детства, впрочем, как и самого автора, который родился в 43-м году в Москве и вырос в том самом доме, что дал имя его роману. Дом окрестили «Песочным» после того, как в него попала бомба, начиненная песком вместо взрывчатки.

Но название романа, конечно, больше частного факта. Чем же, как не песочным домом, была наша советская жизнь?

Эту жизнь населяли разные по возрасту, опыту и мировоззрению люди: командарм Василий Савельич, бабуся, не примирившаяся с властью командарма, вор домоуправ Пиводелов, гротескно советизировавший фамилию Пивоваров, дядя Петя-солдат, купивший себе жизнь предательством, выживший из ума старик Данауров, когда-то знаменитый на всю Москву адвокат, пьяница Маруська-дворничиха, генерал НКВД с женой из дворян, мешочники, солдаты-фронтовики, раненые, воры в законе, калеки, летчики, жулики, попрошайки, Книжник, одинокие женщины, мальчишки, милиционеры и партийные работники.

Роман Назарова населен, как жизнь, и узнаваем, как жизнь. Но привычный мир, как и считалка, теряет в изображении Назарова свою привычность, обнаруживая глубину и смысл, не замечаемые за заботами дня. Потому что средоточие его интереса не в изображении повседневности,  а в воссоздании бытия. Бытие России и есть главная тема творчества Андрея Назарова — будь то роман или эссе (их у него немало, они печатались в «Литгазете» и другой периодике, звучали по радио «Свобода»).

Чтобы так написать Россию, одного общественного темперамента мало. И любви одной мало, даже при наличии таланта. Необходимо еще и знание. Откуда оно у Назарова?

Биограф, желающий потрафить моде, непременно отметил бы, что некоторым знанием Назаров обязан семейным преданиям. Среди его предков были староверы, аристократы, офицеры царской армии (армяне и русские). Но в 43-м году, когда родился Назаров, все это уже стало историей. И его собственное детство во многом было похоже на детство главных героев его романа (которые старше автора) или на детство следующих, послевоенных поколений.

Давая интервью «Литературному обозрению», Назаров говорит о своем детстве так: «Я метался между полярными началами: домом и двором. Дома была бабушка, раскрытое Евангелие, иконы, портреты предков... огромные тома — весь Пушкин, весь Лермонтов, весь Некрасов. Я и заговорил тем, что мне читали... За дверью был двор, мрак, холод и насилие. Там надо было отстаивать себя от ужаса голодного послевоенного мира, а значит, в меру возможности становиться насильником. Эти противоположные начала меня и сложили. Я приходил или приносили меня избитого ли, порезанного в дом, где такая была тишина внутренняя и любовь, где сама идея мщения казалась дикой».

Впечатления детства (часто недетские в своей сути), разговоры взрослых о прошлой жизни, об арестах и лагерях (один дед Назарова был расстрелян, другой — после неудачного побега из Соловецкого лагеря — забит насмерть), рассказы мамы о войне, о бегстве из Москвы (он напишет это бегство в романе), облик и образ бабушек «хранительниц предания, исторической и культурной памяти», — как говорит о них Назаров, — все это навсегда отпечаталось в его душе, и ничто последующее не определило его характер и мировоззрение с такой силой — ни футбол (он собирался стать профессионалом), ни армия, ни Литинститут, ни мытарства писателя, которого не печатают, ни КГБ, ни эмиграция.

В своих эссе и интервью Назаров довольно часто говорит о детях. Его интересует становление характера, воплощение личности, то нравственное усилие — отчасти интуитивное, отчасти воспитанное, — что делает человека человеком.

Но «Песочный дом» не роман воспитания. Его время помечено 1941—43-м годами. И это дает автору возможность, изображая старшее поколение, раздвинуть временные рамки романа вплоть до 17-го года. Зачем? Чтобы дать панораму национальной жизни, чтобы увидеть Россию в потоке истории, чтобы обуздать «беса российского сознания», о котором позднее он писал в статье «“Преступление и наказание” на датской сцене»: «В России три четверти послеоктябрьского века тщательно подавлялись любые всплески нравственного чувства, что в конечном счете и привело ее на грань катастрофы. Как и в пореформенные годы прошлого века историческое время сбилось со своего последовательного хода, и Россию затянула духовная мгла безвременья, сквозь которую столь же очевидно и мутно поблескивает топор Раскольникова».

Но не новый Раскольников становится героем его романа, а дети. С ними он связывает надежды, им доверяет свой оптимизм.

И в европейском и в русском романе молодому человеку не раз приходилось уступать место мальчишке — Тому Сойеру, Оливеру Твисту, Николеньке Иртеньеву, Пете Ростову, Аркадию Долгорукому.

Можно вспомнить и о притче Уильяма Голдинга «Повелитель мух», где по воле автора дети остаются без взрослых и, подталкиваемые инстинктом, сплачиваются в отряд, весьма смахивающий на фашистский.

Дети «Песочного дома» остаются без взрослых не по воле автора, а по воле истории. Они тоже сбиваются в некое подобие общества со своей иерархией и жесткими установлениями: «буду резать, буду бить», звучащими в сегодняшней России как нельзя более актуально. Но в отличие от английского писателя его русский собрат апеллирует не столько к темному подсознанию, сколько к чувству справедливости, заложенному в человеке. К чувству Бога, то есть добра. Описывая бездну человеческой души, Назаров устремлен к ее небесной ипостаси.

Стоит ли говорить, что это традиция, сделавшая русскую литературу одной из великих национальных литератур? Иннокентий Анненский, деливший писателей на два типа — последователей эллинской и библейской традиций, — называл вторых «пророками» и говорил, что в их творчестве люди находили «их же, только просветленные страдания, их же, только обостренные сомнения... Читая Достоевского... Гоголя, Толстого, — заключал он, — мы чаще думали о втором».

Анненский называет вершины русской литературы. Но есть соблазн продолжить список. И не просто продолжить, а довести до наших дней. Потому что в контексте этой традиции «нет ни эллина, ни иудея», нет различия между писателями разных поколений и разного мировоззрения. Это «фамильная» черта русской литературы. Наследственный признак, записанный в ее «генотипе».

Из-под его власти не ушло и поколение, к которому принадлежит А. Назаров, то есть писатели, которым сейчас под пятьдесят, пятьдесят или немного за пятьдесят. Среди них недавно скончавшийся И. Бродский, покойные С. Довлатов и Вен. Ерофеев, слава Богу живые А. Битов, З. Зиник, Л. Петрушевская, В. Попов, Саша Соколов. Я старательно выстраиваю этот ряд по алфавиту, стремясь подчеркнуть общее, а не индивидуальное.

Общее состоит в условиях, которые их сформировали. Их юность пришлась на 60-е годы. И доставшийся этому поколению «глоток свободы» во многом определил его будущее.

Зрелость нынешних пятидесятилетних совпала с брежневским застоем, с разгулом КГБ и эмиграцией. Дети песочного советского дома остались без дома — и те, что жили в России, и те, что уехали на Запад.

Назаров говорит: «Есть писатели, чья судьба поразительно напоминает мою собственную. На обложке книги Дмитрия Савицкого «Ниоткуда с любовью» (вышедшей в той же серии «Русское зарубежье», что и «Песочный дом». — А. К.) читаешь в общем собственную биографию: та же армия, тот же Литинститут, те же сторожа, дворники, лифтеры. Это биография поколения. Того, что не успело крикнуть о себе в «хрущевскую форточку» и уехало на Запад без имени».

Рухнувшие в 70-е годы надежды заставили их уйти от глобальных проблем общества, стать затворниками своего личного мира. Главное средство для воссоздания этого мира — язык. Они владеют им безупречно. Русский язык — это их бог, отечество и судьба. И все же, будь то С. Довлатов, так мастерски развлекающий, отвлекающий, заговаривающий общество, или трагический Вен. Ерофеев, вселенная в их произведениях неизменно «сворачивается до размера одной души».

Примерно так же начинал и Назаров. Его рассказ «Белый колли» — рассказ о «маленьком человеке», который не понял «улыбки природы» — рождения белого колли, случающегося «раз в эпоху». Боясь репрессий начальства из собаководства, он топит щенка в Москва-реке. Рассказ сделан мастерски, остроумно и очень зло, однако это рассказ камерный.

Только с выходом «Песочного дома» А. Назарова проза этого поколения обрела населенную вселенную и местоимение «мы». Это качественный, а не количественный признак. Героев в романе не так уж много. Но они представляют жизнь не в частностях (пусть даже очень важных), а во всей ее совокупности. Это не только жизнь интеллигента, не только судьба женщины, не только возмужание подростка, но жизнь, судьба и возмужание нас самих.

На чем же строится сюжет? Формальный ответ на этот вопрос укладывается в несколько слов: дети Песочного дома собирают деньги на танк. Под этим «предлогом» в романе дана история нескольких семей.

Внутренний сюжет строится на другом — на «игре в мытаря и фарисея», как воспринимает «ошеломленный Авдейка» евангельскую притчу. Собрав последние силы, ее читает бабуся вокзальным людям, калекам и бездомным — тем сиротам, которых она когда-то «отогрела любовью».

Маленькая эта сцена как камертон. По ней выверяются герои романа, вовлеченные уже самим фактом жизни в необходимость выбирать между добром и злом, между упорством зла и раскаянием. Сюжет и движется этим выбором — кому быть мытарем, кому фарисеем.

В «Песочном доме» «мытари и фарисеи» становятся поэтическим образом нравственных исканий. Так же, как «месяц из тумана» стал поэтическим образом самоценности жизни. Это доминирование поэзии над прозой родственно «Школе для дураков» Саши Соколова и «Москве — Петушки» Вен. Ерофеева, чью прозу трудно вместить в какие-либо жанровые рамки. Я думаю, что оба произведения лучше всего определить как поэмы для одного голоса, а роман Назарова — как полифоническую поэму, фугу, где сплетается множество голосов. «Роман звучит, рождая иногда почти физическое ощущение музыки», — писала Ж. Васильева о «Песочном доме» в «Литгазете». И не случайно другой критик спрашивает Назарова, не писал ли он стихи. «Нет, — отвечает он, — но музыка, мне кажется, дала ощущение прозы как симфонического произведения».

Назаров виртуозно владеет словом. Ему знакомы все наречия — от блатного до эстетского, и язык для него — первоэлемент прозы. Язык существует в его сознании не как инструмент для выражения мысли, а как материал, из которого мысль рождается. Вот, к примеру, экспозиция романа: «Дом был коммунальный, с обширными кухнями и коридорами, утопленными внутри квартир. Возводили его в двадцатые годы, когда идеи коммуны доминировали в воображении строителей нового мира. Со временем привлекательность их померкла в копоти общественных примусов, и единообразие квартир оказалось грубо нарушенным. Возникли частные кухни и кладовки, сдвоенные жилые комнаты, комнаты узкие, в пол-окна или просто без окон, и, наконец, индивидуальные квартиры — от двенадцатиметровых до двенадцатикомнатных. Но, исказив внутреннюю планировку, как и само человеческое бытие, время никак не повлияло на его внешний облик».

Здесь все слова обретают смысл больший, чем просто словарный, обнаруживая разные качественные признаки: описан не только дом, где живут герои романа, но показаны трансформация советской идеологии 30—40-х годов, отношение автора к советской власти и дано ощущение эпического времени (бытия), безразличного к суете человеческих историй. Назаров действительно имеет право сказать: «Текст не терпит фраз, которые можно заменить другими».

Главное место действия романа — двор. Здесь играют на деньги в ножички, бегают от домоуправа Пиводелова, исправив в табличке жилуправления его должность на «домопродав», радуются бабочке — как чуду, как знаку того, что война скоро кончится, восхищенно глядят на военного летчика, отчаянно дерутся, играют в войну, беря в лютой схватке ледяную крепость. Во дворе происходит множество событий, в которых игра и реальность неотделимы друг от друга, как неотделимы они в детстве и отрочестве.

В сущности двор — это маленькая модель общества. У него есть своя история, своя иерархия власти, своя социальная лестница. Ее верхнюю ступень занимает Лерка — «сын генерала с ромбами из штаба РККА». Инстинктивно Лерке противостоит Кащей, отец которого «любил от петровских времен родословную вести, вроде и тогда Кащеевы с кистенем погуливали». Да и сам Кащей не расстается с финкой. Есть здесь и свой «духовный центр». Это Авдейка, наделенный от рождения тем светом, который притягивает к нему и младших, и старших. Нижнюю ступеньку занимает Сахан, сын Маруськи-дворничихи и брат придурковатой Степки — самый сложный, или, как говорит Назаров, «самый мучительный», характер «Песочного дома».

Все это канва романа, фон, который позволяет писателю показать возмужание героев, или, говоря языком более ему близким, довести их до завершенности земного воплощения. Роман и заканчивается, когда поиски этого воплощения окончены.

Пройдет, точно мытарь, через искушение деньгами, злобой, желанием власти Сахан, прежде чем поймет, что только внутренняя свобода дает человеку власть над жизнью. Эту внутреннюю свободу почувствует он и в Книжнике, что был на его глазах арестован за рукопись, и в Авдейке. «Свободный он от себя», — думает Сахан об Авдейке, лежа в больнице, куда и попал-то по Авдейкиной вине. «Видно, иную волю над собой чувствует — не от нашего мира. А что за воля — разберусь, придет срок. И я узнаю, как над паскудством подняться, научусь счастливым быть».

Не ведая того, Сахан высказывает здесь философскую истину: внутренняя свобода не меняет реалий бытия, но меняет его смысл. Авдейке ощущение этой истины дано от рождения. От мамы-Машеньки, которая на его вопрос: «Что мы теперь делать будем?» — отвечает: «Жить будем».

К этому же пониманию своей судьбы приходит Кащей, «выбитый войной из судьбы рода».

Другое дело Лерка. По авторскому слову, Лерка «уходит в нети, в необозначенную тишину безумия». Высокомерный и безответственный, Лерка чувствовал «избранность своего положения». Но «возвышающий сам себя унижен будет», — говорит евангельская притча о мытаре и фарисее...

«...А унижающий себя — возвысится». Так инстинктивно постигает меру добра и зла маленький Авдейка, чуть не убивший ненавистного Сахана. «Авдейка сидел над Саханом, менял снег, плакал в голос. Он порывался вскочить, но боялся отдать Сахана чужому — и дрожал от ужаса этого истекающего лица, и поверить не мог, что сам сделал это над Саханом и еще радовался и деда звал смотреть».

Деда Авдейка звал не случайно. Дед, командарм Василий Савельич, никогда не усомнился в праве убить.

История деда — это история героев Конармии. (Кстати, начиная с Бабеля, командармы никогда не покидали отечественного искусства. Достаточно назвать хотя бы «Старика» Трифонова или фильм Михалкова «Утомленные солнцем».) «Загоняя людей под железную руку, полагал дед, что спасает их от них самых, от того бунта, что теплится в каждом, ему же на погибель. Этим и оправдывал кровь братскую, разорение и пожары своей войны, сирот ее и заложников... И когда пятнадцать лет спустя зацепила и его та власть, которую так самозабвенно отстаивал, и потащила колесами своими пыточными, — терпел, не пенял ей».

В романе дед чужд всем, кроме Авдейки. Им тяготится мама-Машенька, его судит бабуся (его сватья). И когда дед подходит к бабусе проститься, не прощает бабуся. «“Тверда, — подумал дед. — Спряталась за свою веру, как за бруствер, и глаз не прячет”. Тут он на миг усомнился, на краткий, потрясший его миг, и, ища опоры, вернулся в обжитую память о годах гражданской, где был непримирим, молод и уверен до самозабвения — в бойцах своих, в кабардинском жеребце, в клинке и в победе рабоче-крестьянской правды».

Невозможно возразить бабусе. А вместе с тем при мысли, что дед больше не вернется, охватывает смятение.

Плюрализм искусства, который всегда отличает большого художника, ограждает Назарова от тенденциозности. Он же дает масштаб роману, меняя «я» на «мы».

Бабуся видит деда, как мог бы видеть его летописец, чей долг жестко и сурово излагать историческую истину. Ее мысленные монологи — это прежде всего сохраненные памятью образы русской жизни. (Да и сама бабуся — цельный русский характер, который для наглядности можно сравнить с боярыней Морозовой.) Эту жизнь бабуси — от дореволюционных времен до страшных первых лет революции — не знает, не может знать новое поколение, лишенное советской властью ощущения национальных и исторических корней. Но человеческая душа обретает устойчивость в этом мире, лишь узнавая себя в предках. Кто мы? И куда идем? — немыслимо понять, не зная, кто был раньше нас.

Герои старшего поколения наполняют роман о детях и подростках военной Москвы голосами другого времени, образами России минувших дней. Истории. Потому они так важны в романе, смысл которого откроется только тому, кто постигнет отношение каждого отдельного персонажа к целому. Почти как в живописи. Но роман Назарова и есть художественное полотно русской жизни, где на втором, третьем, четвертом плане возникают персонажи, чья судьба лишь на мгновенье соприкасается с судьбой главных героев, но чье появление дает ощущение полноты картины.

Далее: Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 2

Абрам Куник

«Звезда», 1996, № 4

Реклама

Комментарии

Вам будет также интересно

Синонимы к слову «воплощение»

Все синонимы к слову ВОПЛОЩЕНИЕ вы найдёте на Карте слов.

Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 2

Чтобы создать законченный образ, Назарову нужно буквально несколько слов. «Злоба-то, паря, душу изъест, постерегись», — говорит Сахану лежащий с ним в больничной палате солдат. И из одной этой реплики возникает весь человек — и характер и облик. Так же очевиден и «землистый, точно наспех сшитый из мешковины» старик, торгующий на рынке песца у Лерки с Саханом; и «мужик в расстегнутом кителе с подколотым рукавом», дающий напиться пленным.

Читать далее...

Беркем аль Атоми. Мародёр

Рыба сгнила с головы. Засевшие в Кремле агенты влияния других стран сделали свое черное дело под прикрытием гуманистических либеральных лозунгов. Коррумпированные политики продали Россию, разрешив ввод натовских войск для контроля за ядерными объектами и «обветшалыми» пусковыми установками. Так пришел знаменитый Большой Песец. Холод, тьма. Голодные одичавшие жители некогда развитого промышленного города истребляют друг друга за пригоршню патронов или пластиковую бутылку крупы.

Читать далее...

Тот, кто слышит

По адресу, написанному Ленкой на его же собственной визитке, оказалось захолустье, самая окраина города. Ни проспектов, ни магазинов, ни ресторанов. Да что рестораны! Не было здесь даже никаких предприятий. Сплошные одноэтажные халупки, построенные, наверно, еще в начале прошлого века...

Читать далее...

Прозрачное будущее

Рассказ о будущем мире, где героиня романа оказывается в гуще невероятных событий.

Читать далее...

Геном вечности

Дмитрий Соколов был не из тех людей, кто вечно жаловался на жизнь, но в такие моменты, как эти он больше всего походил на них. Хотя он не плакался на плече у друга или коллеги по работе, как это все время делал Игорь, его друг еще со школьной скамьи, но он мысленно нарекал на всю его судьбу...

Читать далее...

Добавить статью

Приглашаем вас добавить статью и стать нашим автором

Поделитесь с друзьями

Статистика

©  Интернет-журнал «Серый Волк» 2010-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу журнала.