Тот, кто слышит

        
         оставить комментарий

Первым моим читателям посвящается…

"Был Эру, Единый, что в Арде зовется Илуватар; и первыми создал он Айнуров, Священных, что были плодом его дум; и они были с ним прежде, чем было создано что-либо другое. И он говорил с ними, предлагая им музыкальные темы; и они пели перед ним, и он радовался. Но долгое время каждый из них пел отдельно или по двое-трое вместе, а прочие внимали; ибо каждый понимал лишь ту часть разума Илуватара, из коей вышел; и плохо понимали они своих братьев. Однако, внимая, они начинали понимать друг друга более глубоко и их единство и гармония росли.

Пришло время, когда Илуватар созвал всех Айнуров и задал им мощную тему, открыв им вещи огромней и удивительней всего, что являл им прежде; и величие начала ее и блеск конца так поразили Айнуров, что они в безмолвии склонились перед Илуватаром.

И тогда сказал им Илуватар:

– Я желаю, чтобы из этой темы, что я задал вам, вы все вместе создали Великую Музыку. И так, как я зажег вас от Неугасимого Пламени, вы явите теперь силы свои в развитии этой темы – каждый, как думается и желается ему. А я буду сидеть и внимать, и радоваться, что через вас великая краса придет в песню.

И тогда голоса Айнуров, подобные арфам и лютням, скрипкам и трубам, виолам и органам и бесчисленным поющим хорам, начали обращать тему Илуватара в великую музыку; и звук бесконечно чередующихся и сплетенных в гармонии мелодий уходил за грань слышного, поднимался ввысь и падал в глубину, и чертоги Илуватара наполнились и переполнились, и музыка, и отзвуки музыки хлынули в Ничто, и оно уже не было Ничем. Никогда не создавали Айнуры музыки, подобной этой, хотя и говорят, что более великая музыка будет сотворена пред Илуватаром хорами Айнуров и детей Илуватара после Конца Дней. Тогда темы Илуватара будут сыграны верно и обретут Бытие в миг, когда зазвучат, ибо каждый тогда узнает свою цель, и каждый будет понимать каждого, и Илуватар даст их думам тайный пламень ибо будет доволен".

Дж. Р. Р. Толкиен. "Сильмариллион".

 

* * *

 

"И как только этому господину Мееру пришло в голову устроить свою "игрушку" в таких трущобах?" – недоумевал Толик Чирков.

По адресу, написанному Ленкой на его же собственной визитке, оказалось захолустье, самая окраина города. Ни проспектов, ни магазинов, ни ресторанов. Да что рестораны! Не было здесь даже никаких предприятий. Сплошные одноэтажные халупки, построенные, наверно, еще в начале прошлого века.

Он был здесь впервые – нормальному человеку делать в таком месте просто нечего. Он и сам ни за что не пошел бы на эту авантюру, если бы Ленка вчера не заинтриговала его рассказом о какой-то новой развлекушке с многообещающим названием "Исполнитель желаний".

Лена была очередной подружкой Олега, сослуживца и товарища Толика. Сам Олег называл всех своих временных подруг "кисками", не делая исключения ни для одной. Хотя Лена, пожалуй, выделялась своей индивидуальностью среди множества остальных "кисок", прошедших перед взглядом Толика за те два года, что он работал вместе с Олегом. Она не была дурой, и Чиркову доставляло удовольствие говорить с ней на разные темы, пока его друг заливался пивом и расставлял сети на других представителей "семейства кошачьих", всегда в изобилии сидящих по вечерам в баре "Роза ветров".

Толику нравилась атмосфера, царящая в "Розе". Но привлекала его, в отличие от Олега, не возможность легко найти себе "киску" на вечер, а хорошее пиво и отличный блюз. Музыку он любил. "Роза" нравилась ему еще и тем, что там частенько проводили свободное время многие его приятели.

Как раз вчера, пока подвыпивший Олег охмурял двух новеньких молодых глупышек, Лена, следящая одним глазом за своим ветреным бой-френдом, но делая вид, что происходящее ее ничуть не смущает, и рассказала Толику об этом новом, как она его называла, "аттракционе". Сама она там не бывала, но вот один ее знакомый – заядлый экстремал и игрок – недавно испробовал на себе этот самый "Исполнитель желаний". И, по ее словам, был в полном восторге.

Стоил один час "игрушки" что-то около ста долларов. Для Лены сотня была довольно большой суммой, но, как заядлая тусовщица, она все равно взяла координаты "аттракциона", в надежде найти спонсора, который оплатит ее поход в это интригующее место.

В Чиркове, конечно, она спонсора не видела. Во-первых, он был другом человека, рядом с которым ей хотелось удержаться как можно дольше, несмотря на его постоянные походы "налево" – Олег и не думал их скрывать. Видно, чем-то Олег ее зацепил, вот и терпела стоически.

Во-вторых, сам Анатолий за то время, что был знаком с Леной, успел стать для нее если не другом, то хорошим приятелем. Ей нравились простота и, одновременно, уважение Толика по отношению к ней, как, впрочем, и ко всем женщинам. Поэтому она относилась к нему чуть ли не как к своей подружке.

И вот, благодаря ее стараниям, он шел по вечерней пыльной улице городской окраины, удивляясь, как мог хозяин таинственного "Исполнителя желаний" разместить свой чудо-аттракцион в таком неподходящем месте.

Да, умным этого господина Меера назвать было трудно. Даже само название – "Исполнитель желаний" – выглядело нелепо и фальшиво-напыщенно на фоне серости, царившей вокруг. Но раз уж он, Толик, отказался сегодня от приятного вечернего времяпрепровождения в "Розочке", то все-таки стоило довести дело до конца и хотя бы узнать, что представляет из себя эта игрушка.

Он интуитивно узнал нужный дом еще до того, как подошел к нему и смог разглядеть номер. Старое здание выделялось из ветхих домишек не только своими двумя этажами, но и относительной добротностью и проведенным совсем недавно ремонтом. Новая, еще не поблекшая от пыли розовая штукатурка, полукруглые арки окон с пластиковыми рамами и тонированными стеклами и массивная бронированная дверь делали его вполне подходящим для серьезного заведения.

Вывески, правда, не было. Но, с другой стороны, рассуждал Чирков, быть ей здесь и не обязательно. Скорее всего, информация об "Исполнителе желаний" распространялась устно, от тех, кто побывал здесь, к их знакомым. От них – к следующим, и так далее.

Он нажал на маленькую кнопку звонка и внутри раздалась мелодичная музыка. Потом замок щелкнул, и он открыл тяжелую дверь.

Странно было, что молчал дверной домофон, и его не спросили о цели визита, а вот так просто взяли и впустили. Скорее всего, где-то над дверью находился глазок видеокамеры, и посетителя отлично рассмотрели. А то, что его интеллигентное лицо не вызывает у людей опасений, Анатолию было известно давно.

За первой дверью находилась вторая, деревянная. Еще блестевшая от свежего лака и сохранившая его запах. Она была не закрыта, и Анатолий без труда прошел дальше.

И очутился в приемной. Типичной приемной, каких он много повидал за время своей теперешней работы. Темного цвета лакированный стол с монитором компьютера и телефоном. Приличный – может, даже кожаный – диван напротив. Возле него пара таких же кресел. Журнальный столик со стеклянной крышкой. На нем две пепельницы и несколько журналов, чтобы посетители не скучали в ожидании. Живые цветы на окнах, а в углу, в красивом декоративном горшке, почти полутораметровый цветущий гибискус. И все это было освещено мягким зеленоватым светом.

Сидящая за столом девушка в модном брючном костюме тоже была типичной секретаршей типичного офиса. Симпатичная, стройная, голубоглазая, с ярко-рыжими волосами, собранными в "пальму".

– Добрый вечер, – поздоровался Чирков. – Я правильно попал? Это здесь "Исполнитель желаний"?

Она доброжелательно улыбнулась:

– Здравствуйте. Да, именно здесь. Присаживайтесь, пожалуйста. – Она указала на кресло, стоявшее ближе к столу.

– Спасибо, – улыбнулся в ответ Чирков и устроился в предложенном кресле.

– Меня зовут Дина. Если не секрет, как вы о нас узнали?

– Да почему секрет... Знакомая ваш адрес подсказала. Я бы позвонил предварительно, но сама она у вас не была, адрес ей приятель дал. Вот только телефон записала не в блокнот, а в мобильный и по случайности стерла. Поэтому и пришел без звонка. Кстати, меня зовут Анатолий.

– Очень приятно, – снова улыбнулась Дина. – Ничего страшного, Анатолий, что вы не позвонили. Как раз сейчас у нас есть свободное время. Так что, если вас все устроит – добро пожаловать.

– Так что это у вас за аттракцион? – сразу взял быка за рога Чирков. – Или правильнее будет сказать – компьютерная игра?

– Я бы выразилась – иллюзион. Мы существуем не так давно, но уже смогли добиться некоторой популярности. При этом отнюдь себя не рекламируя. Наш иллюзион можно сравнить с игрой "Виртуальная реальность", хотя он отличается от нее самим принципом действия. О технических возможностях иллюзиона вам расскажет сам его создатель и наш директор – доктор Артур Моисеевич Меер. А я, со своей стороны, могу заверить, что полученные впечатления превзойдут ваши самые смелые фантазии. По крайней мере, еще ни один из клиентов не предъявил нам претензий и не пожалел о потраченных средствах.

– Кстати, о средствах, – ввернул Чирков. – Сколько стоит такое удовольствие?

– Стоимость одного часа иллюзиона – пятьсот гривень. Сумма весьма невелика по сравнению с полученным удовольствием. Иллюзию вы выбираете сами. Это может быть путешествие, приключение, общение с любым существующим или вымышленным человеком. Или даже – все сразу. Степень реальности ощущений очень высока. Ну, а если вы все-таки будете разочарованы, мы вернем вам деньги.

– Вот как? Тогда согласен.

– Чудесно.

Она взяла телефонную трубку:

– Артур Моисеевич, у нас новый посетитель... Да, хорошо.

Дина вновь улыбнулась Анатолию и проворковала:

– Директор сейчас подойдет, буквально через минутку. А я, с вашего позволения, отлучусь.

Она встала и скрылась за дверью. Еще не стих цокот ее удаляющихся каблучков, как дверь снова открылась и на пороге возник, видимо, сам таинственный Артур Моисеевич Меер.

Он вошел мелкой пританцовывающей походочкой. Это был невысокий, круглый, начинающий лысеть человечек лет пятидесяти, с умным взглядом. Бородка делала его похожим на эдакого слегка располневшего Ленина.

– Артур Моисеевич, – он несколько торопливо протянул руку.

– Анатолий.

– Очень рад, Анатолий! – Меер плюхнулся в кресло по другую сторону журнального столика, сев к Чиркову вполоборота. – Вы у нас новичок, поэтому позволю себе не ждать ваших вопросов, а самому попытаться осветить все нюансы. Если после моего объяснения вопросы у вас еще останутся, я с радостью на них отвечу.

Анатолий молча кивнул. И Меер продолжил:

– Ну что же, Анатолий, сразу оговорюсь: наш иллюзион еще мало раскручен, и потому цена на данный "продукт", безусловно, пока далека от реальной. Вам очень повезло, мой друг, ведь вы получили возможность прикоснуться к великому изобретению за совершенно пустячные средства. В том, что я говорю правду, и вам посчастливилось попасть на рекламную акцию, вы убедитесь сами, попробовав наше изобретение на себе и себя в нем.

"Ничего себе рекламная акция! Сотня долларов!" – подумал Анатолий, но промолчал.

– Если вас не смущает цена, то перейду к главному вопросу: что есть наш иллюзион? Выражаясь общедоступными терминами, "Исполнитель желаний" представляет собой смесь компьютерной игры и электрогипноза.

Информация о процессах, протекающих внутри человеческого организма и вне его, воспринимается мозгом посредством импульсов, идущих по нервным окончаниям. Ее нам дают зрение, слух, обоняние и так далее. Мозг обрабатывает эту информацию и воссоздает полную картину происходящего.

Теперь пойдем от обратного. Мозг, кроме принятия информации, осуществляет также и ее передачу – посредством речи, через письмо или мыслеобразами. То, что говорится – можно услышать, то, что пишется – можно прочитать, а вот воспринимать мысли могут только некоторые люди, обладающие телепатическими способностями. О приборах, воспринимающих мысли, вы, наверное, никогда и не слышали. И, тем не менее, такие приборы существуют. Так вот, принцип "Исполнителя желаний" состоит в следующем: этот прибор воспринимает все, о чем бы вы ни подумали. Поступившая информация, пройдя через компьютер, возвращается к вам же в виде электронных импульсов, воздействующих на ваши рецепторы, и вы можете очень отчетливо видеть, слышать, осязать и ощущать все придуманное вами, каким бы невероятным оно не было. Вы можете присутствовать в придуманном вами месте – в море, пустыне, под землей, в космосе и в мирах, которых на самом деле нет. Вы можете ощущать вкус любой пищи, обонять самые изысканные запахи цветов и блюд – вообще, испытывать любые ощущения, присущие человеку... – Доктор перевел дух. – Можете совершать любые действия и придумывать самые невероятные образы людей, животных и любых существ, которые были, будут и даже тех, которых природа никогда не сможет создать на самом деле. И все окажется подвластно вашим мыслям, пока вы будете находиться под действием "Исполнителя желаний". Сам сеанс продолжается от одного часа до десяти. На первый раз вам хватит и часа, но, посредством вашего сознания, для вас это время может длиться пять минут или целый месяц. Большего отрезка пока никто не проходил, хотя теоретически это вполне возможно...

Теперь, если вы согласны попробовать, мы уладим официальную сторону дела, и я дам вам некоторые рекомендации, которые помогут с максимальным удовольствием, комфортабельно и безопасно провести отведенное вам время...

Анатолий уже давно сидел, открыв рот. Поначалу у него появилась мысль, что все это сильно смахивает на "лоходром". Но по мере того, как Меер выстраивал всю цепь, он начинал втягиваться все больше и больше.

"Если так оно и есть, я смогу испытать то, что в повседневной жизни принципиально невозможно, – думал он. – Если все это правда.... А если нет, тогда просто напишу на этого Меера заявление в милицию о мошенничестве. И на этом дело закончено. Но если да... то... уж моя-то фантазия меня не подведет!"

Он вытащил стодолларовую купюру:

– Надеюсь, квитанцию вы мне дадите?

– Мы с вами подпишем договор, – пояснил Меер и, повернувшись к двери, крикнул: – Дина, где вы там?

Рыжеволосая секретарша мигом появилась с нужными бумагами.

Когда договор был подписан, Меер распорядился:

– Дина, сделайте клиенту кофе.

И, повернувшись к Чиркову, добавил:

– Так нужно. Именно кофе.

Чуть ли не в мгновение ока чашка с дымящимся напитком уже стояла на столике перед Анатолием.

– Вам не повредят несколько моих советов, – продолжал Меер. – Первое: помните, что ваши мысли, в данном случае, могут быть направлены и против вас. Представьте ситуацию: вы думаете, что с вами случилось что-то неприятное. Например, упали с большой высоты. Падаете и видите под собой камни. Камней, конечно же, никаких нет, но ощущение того, как они дробят вам кости, будет так реально, что вы просто можете погибнуть от болевого шока. Или вы тонете... Или пылаете в потоке лавы. Реакция вашего организма будет такая же, как если бы все это происходило на самом деле. Вы разобьетесь, захлебнетесь или сгорите. Чтобы этого не случилось, вы должны как можно скорее представить себе, что под вами растянут спасательный брезент – это в первом случае. Или вы с аквалангом. Или в несгораемом скафандре. Все будет в ваших руках, точнее – в голове. Вы должны помнить, что это не сон и все просто так не пройдет. Конечно, вы можете представить, что это был сон, и вы проснулись в полном порядке. Все зависит от разворотливости ваших мыслей. Все будет исполняться, главное не опоздать.

Теперь рассмотрим самый худший вариант: ваше сознание сломалось в некой экстремальной ситуации и вы не в силах что-то придумать. На этот случай вот, возьмите, – Меер протянул Толику предмет, похожий на обычные наручные часы на кожаном ремешке. – Это пульт, выключающий всю систему "Исполнителя желаний". Даже не пульт, а самая обыкновенная кнопка. Аварийный выключатель. Нажимаете – и возвращаетесь в реальность. Попробуйте.

Анатолий надавил на стекло. Оно легко вошло внутрь.

– Я так понимаю, это надо надеть на руку, – уточнил он.

– Совершенно верно. Смотрите, как оно подходит к вашему костюму! – Меер засмеялся. – Ну, ладно. Теперь следующее. Постарайтесь не давать мыслям взять верх над вами. Для того, чтобы не заснуть, вы и пьете сейчас кофе. Он обострит вашу нервную систему и не даст возможности мыслям контролировать вас, как это бывает во сне. Тогда вы бессильны перед ними. Дальше. Если у вас есть сейчас какие-либо неприятные ощущения: болят зубы, живот, голова, ломит суставы или режет глаза, то необходимо принять обезболивающее. Это обязательное условие, так как боль, пройдя через ваш мозг и усиливаясь в несколько раз на компьютере, может вызвать в вашем воображении картину ранения, повреждения или болезни. Про последствия вы уже знаете...

– Да, нет, доктор, все, вроде бы, в норме.

– Ну и слава Богу. Вот еще что. Мы стараемся фиксировать – конечно, только при согласии клиентов – то, что они переживают за время мысленных путешествий. Можно было бы составить из их рассказов не один бестселлер. Хотя у некоторых мысли работают не дальше тупой мести своим врагам и бесчисленных совокуплений с мыслимыми и немыслимыми партнершами всевозможными способами. Но вы, я думаю, найдете развлечения поинтересней.

Толик пожал плечами:

– Попробую.

– Если согласитесь поделиться со мной впечатлениями, буду очень признателен.

– Попробую... – повторил Чирков.

Доктор хлопнул себя по коленям:

– Ну что ж, приступим. Время поджимает – вскоре должен прийти важный клиент и мне очень не хотелось бы заставлять его ждать. А прибор у нас, к сожалению, пока только один.

Анатолий торопливо допил кофе и последовал за Меером.

Комната, в которой находился "Исполнитель желаний", располагалась на втором этаже. Они прошли по коридору и поднялись по деревянной лестнице, ступени которой слабо поскрипывали под ногами.

Сама комната, без окон, была обставлена такой же мебелью, как и в приемной. Кроме того, на черной тумбе стоял очень солидный компьютер, соединенный с еще одним прибором. На его сером корпусе Толик увидел несколько тумблеров и три шкалы. Провода от прибора вели к подобию широкого пояса с медными бляшками. Видимо, все это и было "Исполнителем желаний". Помимо большого пояса был и еще один, поменьше, но тоже с пучком проводов и бляшками. Рядом с этим агрегатом располагалось что-то похожее на ложе для стартующих космонавтов. На вид очень удобное. В кресле у компьютера сидел пожилой худощавый мужчина, вставший при их появлении доктора и клиента.

– Соберитесь с мыслями и наметьте хотя бы основную тему ваших фантазий, – сказал Меер Чиркову. – Так вам будет легче. Постарайтесь представить, что именно вы хотели бы получить.

Анатолий попытался определиться и вдруг понял, что конкретной цели-то у него и нет. И действительно, что же попробовать себе представить? Несмотря на богатую фантазию, ему явно не хватало собранности. Мысли вдруг начали метаться как куры в сарае, когда туда входит хозяин с ножом, чтобы выбрать одну из них. Они прыгали из угла в угол, если конечно допустить, что в голове есть углы. Вот было бы прелестно – увидеть себя в зеркале с многоугольной головой... Нет, это бред какой-то.

Тут он понял, что думает совсем не о том, о чем надо.

– Молодой человек, расстегните пиджак и поднимите рубашку.

Чирков машинально проделал все, о чем его просили. Ассистент приладил ему большой пояс. Металл холодил кожу. Второй пояс, как, оказалось, надевался на голову, но был намного легче и почти не ощущался.

– Теперь прошу сюда, – Меер указал на "ложе космонавта". – Вам должно быть максимально удобно. Вот так, голову чуть приподнимите, а ноги мы немного опустим, – при этом он что-то подкручивал, чтобы ложе приняло нужное положение. – Ну-с, молодой человек, у вас три минуты, – сказал он, покончив с этим. – Думайте, думайте... и не забудьте про аварийный выключатель. Степаныч, давайте настройку.

Анатолий опять попытался думать. "Ну ЧТО, ЧТО?! Куда я хотел бы попасть?! Что увидеть?! Ну же!". Но чем больше он старался сосредоточиться, тем беспорядочнее становилось метание кур в голове. Он закрыл глаза. "Наверное, самое легкое – вспомнить что-то, что уже было со мной когда-то, что-нибудь очень приятное... Может, в детстве?.. Нет, пожалуй, это не то... Марину? О, уж кого-кого, но только не ее. Ее хватает и в реальной жизни. Ну, дальше, дальше..."

Раздался какой-то щелчок и он открыл глаза. Свет в комнате потускнел. Чирков видел только "Исполнитель желаний" и спину Степаныча, корпеющего за компьютером. Ему опять пришла в голову мысль, что все это лишь дешевый фарс, что этот "Исполнитель желаний" – пустой металлический ящик с ручками и проводами. "Ну, конечно же! – подумал он. – Какой я все-таки дурак! Ведь ничего не произойдет! Это просто невозможно. Купился, как последний провинциал! Сейчас, если ничего не будет, встану, сниму с себя всю эту дрянь с проводами, заберу деньги и уйду. Хорошо хотя бы то, что никто не узнает. Засмеяли бы..."

Еще один щелчок – и ящик тихо загудел.

Чиркову казалось, что прошла вечность. Ничего не происходило. Наконец он не выдержал, приподнялся и, сняв с головы пояс с проводами, швырнул его на ложе. С большим поясом пришлось повозиться дольше – снимая его, он поцарапал живот медной бляшкой. Степаныч все так же сидел за компьютером спиной к нему и даже не повернулся на возню Чиркова.

Толик оглянулся, высматривая Меера. Того в комнате не было.

"Улизнул, хитрец! Ничего, найдем".

– Ну, и что вы мне скажете? – обратился он к спине Степаныча.

– Кажется, какой-то сбой, – невозмутимо ответил тот. – Вот не пойму только, в чем дело.

– Зато я уже понял. Где ваш Артур Моисеевич?

– Внизу, наверное, – сказал Степаныч, по-прежнему не поворачиваясь.

Чирков сбежал по лестнице, на ходу заправляя в брюки рубашку и застегивая пиджак.

Меер в одиночестве сидел в приемной. Увидев Анатолия, он с бесстрастным лицом сказал ему:

– Что ж, молодой человек, прошу нас извинить, но техника, знаете, такая штука... Вот ваши деньги. Надумаете, заходите к нам еще. Будем надеяться, что все пройдет лучше. Еще раз прошу извинить, – он холодно взглянул на Толика.

"Хоть бы глаза опустил, что ли, – подумал тот, – раз ему так стыдно".

Странно, но доктор Меер действительно опустил глаза и даже, как показалось Чиркову, чуть заметно покраснел. Наверное, прочел-таки во взгляде клиента возмущение.

Анатолий взял деньги, сунул в карман и, не попрощавшись, покинул особняк.

Солнца уже не было и в помине. Все так же лепились друг к другу старые уродливые дома, а трещины в асфальте казались еще шире из-за темноты. Ни один фонарь в округе не горел, и улица освещалась лишь местами тусклым светом редких окон.

Отойдя от конторы шарлатана Меера, Чирков остановился и закурил. Затянулся сигаретой и так и остался стоять, прислушиваясь. И дождался, наконец, шума мотора. Он шагнул к обочине и поднял руку.

"Жигуленок", скрипнув тормозами, остановился.

– Шеф, до центра подбросишь?

– Садись.

И в машине Анатолий продолжал думать о том, как его пытались одурачить. "Ну и черт с ним, – наконец сказал он себе. – Пытались так пытались – забудем. В итоге-то ничего не потерял, кроме разве что времени. Деньги сохранил – а это главное..."

Мимо уже мелькали огни знакомых центральных улиц. Через пять минут он будет в "Розе".

Вынимая из кармана бумажник, Чирков ощутил что-то на собственном запястье. Он забыл вернуть Мееру аварийный выключатель! "Так ему и надо, – подумал Анатолий, – не будет надувать людей".

 

* * *

 

"Роза ветров" жила обычной вечерней жизнью. Тускло горели розовые лампы, освещая лишь стойку бара с тремя рядами бутылок и пивным краном. Дима и Олег, конечно же, были здесь. Десяток пустых кружек и наполовину опорожненная бутылка "Смирнова" служили показателем их состояния. А оставалось еще немало и нетронутых кружек. Дима, закрыв глаза и прищелкивая пальцами, пытался подпевать Эрику Клэптону, звучавшему из большого динамика прямо у них над головой, а Олег что-то втирал двум премиленьким, явно пьяным "кискам". Одну он приобнимал за плечи, а другую гладил двумя пальцами по коленке, обтянутой черным чулком. "Киски" весело подхихикивали в ответ на его пошлые шутки. "Значит Лены сегодня здесь нет", – подумал Анатолий.

– О! А вот и наш бродяга! – воскликнул Олег. – Это Толян, – представил он друга девушкам, – а это Олечка и Иришка. Олечка, да, я правильно запомнил? Ну, что, бродяга, догоняй!

Он пододвинул Толику кружку с пивом. На черноволосую коротко стриженную Олечку с тяжелыми клипсами на маленьких ушках Чирков, похоже, произвел неплохое впечатление. Она сразу же убрала нахальную руку Олега со своей коленки и придвинулась ближе к вновь прибывшему. Олег подмигнул другу и сказал:

– Ага, кажется, у тебя тоже все проблемы на сегодня решены. Ну, давай, – он поднял свою кружку. – Димон, слышь, пока ты тащишься, птичка перелетела на другую ветку...

Тот, все так же, не открывая глаз, слегка помотал головой и поднял руку в знак того, чтобы ему не мешали. Толик улыбнулся. Он знал Димку – пока не сменят диск, никакие "птички" и "киски" его не волнуют.

Они с Олегом осушили свои кружки и Толик, разглядывая черные чулочки, спросил:

– Артем что, уже ушел?

Олег засмеялся:

– Ушел – не то слово! Был вытащен отсюда своей благоверной, запихнут в машину и увезен на экзекуцию. Она вломилась, когда он пил с Олей на брудершафт. Видел бы ты, какие искры сыпались у благоверной из глаз! Не-е... Артур теперь долго тут не появится. По крайней мере, пока не замолит грехи. Мы с Димоном думали, что и нам достанется... Но обошлось. Видимо, она очень торопилась утащить его отсюда. Га-га-га! Ничего, мы нагоним веселье и за нашего директора!

Тут же была поднята и выпита до дна очередная кружка. За ней пошли другие, вперемежку с водкой. Заказали еще бутылку, потом вторую – и через час Анатолий почувствовал, что полон до самых краев. Димка заглатывал "ерш" с закрытыми глазами. Он не мог оторваться от мелодии и вел себя как свихнувшийся автомат. Две сигареты, кружка "ерша". Опять две сигареты, и опять кружка "ерша". И все это на ощупь. Олег, казалось, только вошел во вкус и пил водку, не запивая и не закусывая, только все время курил.

Обе "киски" цеплялись ногами за все, что попадалось им на пути в туалет и обратно. Этот маршрут они проделали раз десять, не меньше. Последний раз Оля даже забыла застегнуть змейку на своей короткой юбочке, а ее черные колготки были испачканы сигаретным пеплом. Ирочка запустила руку Олегу в брюки и вовсю "колдовала" там, а тот все заливался спиртным, делая вид, что ничего не замечает. Анатолию стало интересно, как долго зеленый змий сможет соперничать с демоном сладострастия. И что случится вначале – свалится ли Олег под стол от выпитого, или набросится на Иру прямо тут же, в зале. Туман в голове Чиркова все больше сгущался, и конец вечера он воспринимал лишь обрывками.

Он помнил, как донесли до такси Димку, и как тот плюхнулся на сиденье, мыча осточертевшую уже всем за этот вечер мелодию. Помнил, как долго потом уговаривал Олега тоже взять такси, а не пытаться самому вести свой "BMW". Следующим фрагментом была поездка в машине Олега, которая неслась по темным улицам, виляя задом, как пышная дама. Нет, все-таки водителем Олег был хорошим, сам Толик в таком состоянии не смог бы даже идти. Потом он уснул на заднем сиденье и проснулся оттого, что кто-то пытался его поцеловать. Губы были мягкие и горячие. В темноте, нащупав тяжелую клипсу на ухе, он догадался, что это Оля.

Что ж, ее старания не пропали даром. Через полминуты почти вся одежда была сброшена, и они занимались любовью прямо в машине на полном ходу, а Ирочка, повернувшись к ним с переднего сиденья, пыталась словесно корректировать беспорядочные движения двух пьяных тел. Впрочем, у нее это почти не получалось, по причине полного неповиновения собственного языка.

Затем они снова пили на квартире, кажется, у Иры, и Оля пыталась продолжить с Толиком начатое в машине дело. Ей это удалось, и не раз – а потом в комнату ввалился совершенно окосевший Олег и с трудом выдохнул, что завтра рабочий день, а потому к девяти они должны сидеть в офисе и выглядеть "огурцами".

– Н-наверное... поедем ко мне... – пробормотал Олег. – Если твоя... увидит тебя таким красавцем... н-ничего хорошего не будет...

Анатолий, шатаясь, собрал свои вещи (при этом раза три упал, но Оля даже не проснулась) и кое-что с трудом натянул на себя, а остальное взял к охапку и побрел к выходу. В зале, на диване, посапывала обнаженная Ира. Олег послал спящей воздушный поцелуй и открыл дверь.

Спустившись во двор, оба устроились на скамейке и покурили в надежде, что в голове немного прояснится. Звезды на небе прыгали туда-сюда, переливались и менялись местами, оставляя за собой светящиеся траектории. Вероятно, объяснением тому были потоки воздуха, поднимавшиеся от нагретой за день солнцем земли. Чем больше Чирков присматривался, тем бешенее становилась пляска звезд. В конце концов он понял, что дело не в воздухе, а в алкоголе. Это было невероятно красиво – постоянно перемешивающийся калейдоскоп огней в ночном небе.

Сонливость у него уже прошла, и оставалось совсем немного до того момента, когда на голову упадет тяжелая гиря похмелья. Насколько он не любил колокол в башке с бодуна, настолько наслаждался приятной истомой, предшествующей ему, и поэтому все оставшееся время был готов просидеть вот так, на скамейке, глядя на небо. Совсем не хотелось опять болтаться в "BMW" и остаток ночи провести в душной квартире Олега. Олег перестал торопиться и покачивался, полуприкрыв глаза, с сигаретой во рту.

Но вот он шумно вздохнул, затоптал окурок и пробормотал:

– Ну, все, Толян, п-пора ехать...

Чирков с сожалением забрался в нутро машины и "BMW", хрюкнув, покатил. Сначала Олег ехал медленно. Казалось, что машина устала за эту ночь не меньше хозяина и пребывала в полудреме, как и он. Но вскоре, посвежев от ветерка, дующего в окна, оба проснулись. Транспорта на улицах в этот час почти не было и Олег, по своей натуре такой же любитель больших скоростей, как и женщин, вовсю давил на газ. Он и сам как бы стал частью автомобиля. Глаза впились в дорогу, а ноздри раздувались, как у скакуна. И чем быстрее мчался автомобиль, тем довольнее становился Олег. У Толика же, наоборот, настроение падало. Не то чтобы он не любил быстрой езды, но сейчас такая езда явно была не ко времени. К тому же он знал, сколько раз после таких ночных гонок Олегу приходилось латать машину, а иногда и самого себя. И, помимо всего прочего, в нем нарастало чувство тревоги. Такое бывает почти у всех. Ты знаешь, что должно что-то случиться, что-то неприятное, но еще неизвестное...

Толик поймал себя на том, что непроизвольно напрягается, крепко упираясь ногами в пол автомобиля. Он постарался как можно удобнее устроиться на сиденье и снова закурил, пытаясь расслабиться. Однако тревога не только не прошла, но еще больше усилилась, когда впереди показались огни Южного моста. Что-то было там не так. Или будет не так...

Его ноги еще сильнее уперлись в пол.

– Сбавь скорость, – попросил он.

– Да ты что, Толян? – Олег посмотрел на него удивленно и насмешливо. – Тут же дорога как зеркало, просвистим весь Южный за десять секунд. Это же красота!

Повторять Толик не стал – пьяного Олега не переубедить...

Это случилось, когда они проехали уже почти весь Южный. Скорее всего, на дороге была яма или камень. Небольшой, но опасный для машины, мчащейся с такой скоростью.

Авто подпрыгнуло, словно получив сильнейший пинок под днище. Руль вырвало из рук Олега, и хотя он почти сразу же вновь вцепился в него и вовсю жал на тормоз, их начало крутить. Огни фонарей слились в светящиеся полосы. "BMW" вертелся, как большой визжащий волчок. Все это происходило какие-то секунды, но Толику показалось, что прошел час. Потом автомобиль швырнуло на перила моста и они, такие прочные на вид, лопнули как фанера, а в салон брызнул фонтан стеклянной крошки. Машину перестало крутить, но это было уже неважно. "BMW", пробив заграждение, падал, увлекая с собой своих пассажиров.

В мозгу Толика пульсировала только одна мысль: "Там, внизу, должна быть вода. Должна быть вода, а иначе – все! Там ДОЛЖНА БЫТЬ ВОДА!.. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТАМ БЫЛА ВОДА! ВОДА! ВОДА! ВОДА!.."

Машина вошла в воду левым боком так, что Олег оказался внизу, а Толик над ним. Он успел схватиться за поручень и сделать глубокий вдох. Как только автомобиль коснулся воды, в кабину хлынул целый поток – черный, холодный, бурлящий.

Чиркову отчаянно захотелось выжить. Он понял, что небеса сделали все, что могли, для его спасения и теперь, если постараться, он сможет, сможет...

Вода накрыла его с головой, но он уже успел податься к окну и, вцепившись руками в края проема, стал выталкивать свое тело наружу. Худощавый и обычно ловкий, он теперь ощущал себя каким-то неуклюжим толстяком, да и идущая ко дну машина, казалось, не хотела расставаться с пассажиром, отчаянно мешая ему всеми внутренностями своего салона. Но вот Толику удалось вытолкать из окна плечи. Он уже почти задыхался, но теперь осталось совсем немного. Он хотел выплыть. ОН ЗНАЛ, ЧТО ВЫПЛЫВЕТ.

Машина больше не держала его. Работая руками, он стал всплывать, и через несколько секунд был уже на поверхности.

Для начала надо было отдышаться. Вкус воздуха, наполнившего грудь, показался ему самым чудесным из всего, что ему доводилось ощущать до сих пор. Потом он постарался сбросить намокший пиджак, который облепил тело и сковывал движения. Когда это удалось, Чирков без сожаления отпихнул от себя дорогую, но мешающую вещь. Держаться на воде стало намного легче. Он не чувствовал ни боли, ни усталости. Ведь он был жив, а это было главным...

"Стоп! – сверкнуло молнией. – А где же Олег?!"

В пылу борьбы за собственное выживание Анатолий совсем не думал о товарище. Но теперь мысль о том, что друг может погибнуть, привела его в полное отчаяние.

– Олег! – закричал он. – Олег!

Ничего, никаких звуков...

Олег был сильнее его, Толика. И плавал как рыба. Чирков не раз убеждался в этом, когда пытался с ним состязаться. Он должен спастись! Толик пытался вспомнить, что делал друг во время аварии – и не мог. Последнее, что он видел – то, как Олег вцепился в руль и ногой изо всех сил давил на тормоз. Потом сознание отодвинуло его фигуру куда-то в сторону. Это было просто необходимо, чтобы выжить самому. Но теперь-то, теперь, когда ему дарована жизнь, он должен что-то предпринять!

Толик никогда не считал себя хорошим пловцом и не знал глубины реки в этом месте. Сможет ли он?

И все-таки оставить друга, даже не попытавшись его спасти, – подло. Хотя бы попробовать...

Вода была холодной и плотной, и нырять было очень тяжело. Первые два раза Чирков даже не достиг дна. На третий нащупал руками только ил и водоросли. Он знал, что времени прошло более чем достаточно для того, чтобы задохнулся даже самый натренированный человек. Но ведь люди выживают и через десять, и через пятнадцать минут после клинической смерти. Значит надо пробовать еще...

Машину Чирков все-таки нашел. При очередном погружении он ткнулся головой прямо в ее колесо. "BMW" лежал кверху брюхом на дне. Цепляясь пальцами за корпус, Толик на ощупь, в полной темноте, начал плыть вокруг авто. Вот, судя по всему, фара. Окно водителя должно быть поблизости.

Толик почувствовал, что без воздуха уже не может. Пришлось всплыть и начать все сначала. На этот раз он донырнул до машины быстрее и сразу подобрался к окну. Да, тело друга было там, внутри, Чирков даже нащупал его руку, но вытащить наружу так и не смог – Олег застрял. И дверца машины не открывалась. Проделав три попытки, Толик понял, что все его старания бессмысленны. Он даже думал об Олеге уже не как о человеке, а как о мертвеце. Да и самого его одолела смертельная усталость. Если он нырнет еще раз, то может не доплыть потом до берега.

Берег, к счастью, оказался неподалеку. Тело чудовищно отяжелело, и Толик повалился на песок. И почувствовал, как болит шишка на лбу и саднят пораненные осколками стекла руки.

Что же теперь делать? Наверное, нужно добраться до телефона и вызвать милицию.

Толик с трудом встал и побрел вверх по насыпи. Но прежде чем искать телефон, вернулся на мост. И увидел покореженные стальные перила, из которых была вырвана целая секция. А причиной аварии послужила небольшая, но глубокая яма в асфальте. Чирков посмотрел вниз. Если бы проехали чуть дальше, то "BMW", скорее всего, упал бы на берег и загорелся...

От этой мысли его передернуло, и он отшатнулся от перил.

Вскоре место аварии было заполнено работниками милиции. Приехала и "скорая помощь". Врач осмотрел Толика, но никаких серьезных повреждений не обнаружил. А потом водолазы извлекли из затонувшей машины труп Олега. Бедняга умер еще до того, как попал в воду. Его грудная клетка была раздавлена рулем, а рана на голове была очень глубокой. Наверное, это произошло, когда автомобиль сбил заграждение моста...

 

* * *

 

Уже светало когда Толика, наконец, отвезли домой.

Марина не спала. Ей позвонили и сообщили о случившемся, тут же успокоив, что с мужем все в порядке и через некоторое время он будет дома.

Все это она выложила ему сразу. Ее речь лилась нескончаемым потоком. В другое время Толик сразу же осадил бы жену, но сейчас он был настолько подавлен, что просто не обращал на нее внимания. Когда Марина начала расспрашивать его о подробностях, он просто сказал, глядя в пол:

– Олег погиб...

Вопросов больше не было.

Сидя на кухне, Чирков погрузился в невеселые мысли. Он только что потерял друга, и ему казалось, что вместе с Олегом ушла часть и его самого. Невозможно было представить, что он войдет в офис и не услышит раскатистого громкого смеха Олега, и что вечером, когда они снова будут сидеть в "Розе ветров" – он, Димка, директор Артем, Володя, – никто не расскажет настолько удачно анекдот, и не будет хватать за коленки каждую проходящую мимо столика "киску". И само это слово уже не будет так звучать, будучи сказанным кем-то другим. Олег, можно сказать, был душой их небольшого общества. Никто не мог завести компанию так, чтобы смех звучал громче мощного динамика бара.

"Ребята еще ничего не знают, – думал он, – и как я им скажу? Как смогу объяснить, что я, получивший всего несколько жалких царапин, не смог ничего сделать? Даже если они мне поверят – хотя, конечно, поверят, – все равно я буду чувствовать себя виноватым. Ведь я мог уговорить его не садиться за руль в таком виде, ведь раньше мне удавалось"...

Еще Толик представлял себе родителей друга – Олег был единственным ребенком и теперь их фамилия прервется. Как он сможет смотреть им в глаза? Его собственная жизнь, которую удалось сохранить, стала вдруг никчемной и ненужной...

Чирков выкурил чуть ли не полпачки сигарет и в горле уже начало першить. Он открыл кран и хлебнул воды. Лицо и руки горели. Не отрываясь от горьких мыслей, он расстегнул рукава рубашки. Ополоснул правую руку, смыв слой засохшей грязи. Вся кожа была иссечена осколками стекла, как будто кто-то пытался нарезать на ней рисунок бритвой. Теперь – левая рука. На запястье – мееровский аварийный выключатель...

"Вот бы было хорошо... – подумал он. – Нажать сейчас на эту штуку, и все вернется назад, и не будет этой ужасной ночи... И Олег – жив...".

Мысль эта показалась ему наивной. Как в детстве, когда ребенком, прочитав чудесную сказку о волшебной палочке, он взмахивал цветным карандашом и загадывал желание. Но, конечно же, ничего не происходило, как не произойдет и сейчас...

И все-таки он поиграет в эту игру! Как ребенок. И пусть ничего не случится, он хотя бы вновь переживет момент ожидания чуда...

Только все должно быть взаправду. Вот он лежит на ложе и видит сон. Теперь надо нажать на крышку выключателя, но не мысленно, а по-настоящему...

Его правая рука тяжело поднялась, и он с силой надавил на выключатель.

И тут все кончилось...

...вместо своей кухни Толик увидел потолок в тускло освещенной комнате и проводки, свисающие с головы. Комната была наполнена негромким, уже знакомым гудением. Приподнявшись на локтях, он увидел все тот же ящик, оплетенный проводами, идущими от его пояса и обруча на голове, а чуть поодаль – компьютер. В кресле перед компьютером дремал Степаныч, положив голову на край черной лакированной тумбы.

Чиркову казалось, что он сходит с ума. Он зажмурился и упал на спину. Аппарат стал издавать слабое попискивание и Толик вновь открыл глаза. Да, он таки находился там, а на лицо ему все так же свешивались провода. Заворочался проснувшийся Степаныч.

Толик вскочил в шоке, более сильном, чем тот, который он испытал после аварии.

Получается, что никакой аварии НЕ БЫЛО!!! НИЧЕГО НЕ БЫЛО!!! И все это время он пробыл здесь, на этом ложе! Все пережитое было лишь сном. Страшным сном, навеянным его фантазией да еще этим "Исполнителем желаний".

"Господи! Да тут можно свихнуться! Я – здесь, Олег – жив, и ничего не было. Совсем ничего!"

Это выходило за все рамки и не поддавалось абсолютно никакому объяснению. Этот чертов аппарат! Такого просто не могло быть. И все мысли пошли на повторный круг. Лучше было ни о чем больше не думать. А лежать и ждать...

...Облегчение пришло только через полчаса, когда он, сидя в кабинете доктора Меера, жадно пил апельсиновый сок. Он уже успел выложить доктору свою историю, а тот по ходу рассказа задавал вопросы и делал пометки в блокноте.

– Ну, что ж, – подытожил доктор, – я так понимаю, что вы, молодой человек, ожидали немного другого. Например, каких-нибудь экзотических удовольствий. Но, к сожалению, не всегда получается то, чего мы хотим. Как мне думается, здесь сыграло роль ваше неверие в реальную работу моего аппарата – отсюда и такое начало. Думаю, что если вы как-нибудь решитесь еще раз побывать у нас, то ваши новые видения не будут ограничиваться стереотипами сознания о том, что возможно, а что нет. Ведь возможностям виртуальной реальности нет предела. Тем более в нашем иллюзионе. В мире пока нет аналогов. И когда-нибудь... – Меер мечтательно закрыл глаза и сидел несколько секунд молча, видимо, предвкушая всю степень славы, которую принесет ему его "иллюзион". Наверное, для видений собственного блестящего будущего ему самому аттракцион был не нужен.

Прервала его мечтания уже знакомая Толику мелодия звонка, донесшаяся откуда-то из-под потолка. Меер открыл глаза и посмотрел на часы. Потом быстро перевел взгляд на Анатолия:

– Что ж, молодой человек, ваше время истекло, у меня уже Владимир Петрович... Если надумаете – приходите. Мы будем вам рады.

Анатолий поднялся, пожал протянутую Меером руку и направился к выходу. Ему пришлось почти прижаться к стенке, чтобы пропустить невысокого плотного мужчину лет сорока, за которым следовали два мордоворота с каменными лицами. Мужчина лишь мельком, без любопытства, скользнул по Толику взглядом, зато мордовороты в упор смотрели на Чиркова, пока тот не вышел и не закрыл за собой дверь.

На улице и в самом деле было уже темно и Анатолий, вспомнив свой виртуальный, но очень реальный сон, ощутил беспокойство.

К счастью, в остальном повторов не было. Он дошел пешком почти до самого центра и только там взял машину. В "Розу ветров" он тоже не поехал, а отправился прямо домой, где сразу же и уснул сном, состоящим из обрывков реальной и виртуальной реальностей прошедшего дня.

 

* * *

 

Минуло много времени со дня визита к доктору Мееру, прежде чем Толик попал туда во второй раз. На следующий день Артем Иванович собрал всех служащих фирмы и с видом Владимира Ильича на картине "Речь Ленина с броневика" сообщил, что, наконец-то, фортуна по-настоящему повернулась к ним лицом. Ему удалось подписать контракт с министерством на долгосрочную поставку оборудования, и теперь работой будут завалены все сотрудники по самую макушку, а уж он, директор, постарается, чтобы работать им стало "интересней".

И Артем оказался прав. Много дней Толик с Олегом провели в постоянных разъездах, встречах, отгрузках и приемке оборудования. Домой попадали поздно, времени не было даже на то, чтобы посидеть в "Розе". И уже через месяц, получив новую зарплату, они почувствовали, что бегают не зря. Их начальник не был скрягой и умел заинтересовывать людей. Работа на фирме напоминала теперь "золотую лихорадку" в Калифорнии прошлых времен. Фирма процветала. Они перебрались в новый офис, оборудованный по всем западным стандартам. Артем прикупил себе неплохой особнячок. Олег поменял свой "BMW" на более современную модель, а Толик приобрел скромный "форд-сьерра".

К концу лета директор набрал дополнительных работников, и Толик попросил неделю отпуска для поездки на море.

В первое же свободное утро он с Мариной уже мчался в Крым.

Пять дней прошли в постоянном полупьяном веселье. Море было теплым и ласковым, солнце жарким, а крымские вина, казалось, соревновались между собой во вкусе и аромате. Рестораны сменяли собой пляж и наоборот. Все дары садов и моря были к их услугам.

Марина, благодаря столь стремительным финансовым успехам Толика, излучала сытость и довольство породистой кошки. Она практически перестала мучить мужа придирками и подозрениями и в семье наступило перемирие.

В субботу они вернулись домой. Половину воскресенья Чирков просто проспал, а под вечер вдруг вспомнил про Меера и его "Исполнитель желаний". А почему бы снова не заглянуть туда?

Решено! Темно-зеленый "форд" повез его в уже знакомый старый квартал.

Там за это время ничего не изменилось – все тот же выщербленный асфальт, все те же дома, которые после жаркого пыльного лета казались еще более старыми и грязными.

К двухэтажному особняку были пристроены ступени под мрамор, а под окнами появились шикарные клумбы. Как видно, дела у доктора пошли в гору.

Меер, с подачи все той же рыжеволосой Дины, принял его в своем обновленном кабинете. Чиркова он сразу узнал и, поскольку тот уже был знаком с правилами игры, их разговор был недолгим. Говорил в основном Меер. Рассказывал о новых достижениях своего детища, о его перспективах. Видимо, Анатолий внушал ему расположение, поэтому доктор рассказывал обо всем, даже о том, что не обязательно знать каждому посетителю.

Действительно, круг клиентов расширился, но ненамного, поскольку активной саморекламой Меер не занимался. Финансовое улучшение было вызвано тем, что один из постоянных клиентов (человек с большими деньгами и возможностями) предложил свою помощь, разумеется, далеко не бескорыстную, но с условиями, вполне устраивающими доктора.

Услуги подорожали, и один час "мечты" стоил уже двести долларов, что при теперешнем состоянии дел Анатолия это мало волновало. Он, заплатив, с нетерпением ожидал начала путешествия.

Теперь, когда сомнения в действенности "Исполнителя желаний" его больше не мучили, Чирков с удовольствием отдался на волю своей фантазии и вступил в сказку протяженностью в несколько дней, хотя на самом деле прошло всего два часа.

Он побывал в странах, которых не найти на карте. Он мог летать над землей как птица, или даже как ангел, мгновенно перемещаться на немыслимые разуму расстояния. Он бежал по ярким, ослепительно зеленым джунглям как лев и вспугивал неведомых науке тварей. Он плавал лучше и быстрее любой рыбы. И мог опускаться на самые глубины без страха задохнуться. Он буравил землю как крот, но гораздо легче и быстрее. Он наслаждался вкусом изумительных блюд и даров природы, вкусом, который кулинария не придумает еще многие столетия. Его ласкали ослепительные красавицы, по сравнению с которыми любая "Мисс Мира" была серой мышкой, а огромной силы оргазмы сотрясали его, казалось, бесконечно долго. В целом, все это время можно было назвать одним большим оргазмом тела, вкуса, ума, души. Это был настоящий рай, созданный его фантазией и многократно усиленный компьютером доктора Меера.

Анатолий был настолько возбужден, что выплеснул доктору в порыве радости все испытанные им эмоции. Он так красочно живописал все происшедшее, что Меер воскликнул:

– Да вы, Анатолий, настоящий художник мысли! У меня перебывало немало клиентов, но только очень немногие сумели так раскрыть себя и избавиться от мучающих их злобы, жадности, страха, как это удалось вам. Да вы и сами – вспомните свое первое посещение – чувствуете разницу?

– Артур Моисеевич, я чувствую себя рожденным заново!

– Очень приятно слышать, что я кому-то смог помочь сбросить с души оболочку, в которой нам суждено жить в этом жестоком мире. Здесь нас без такой оболочки просто уничтожат, и она нужна... Но, к сожалению, почти все мы настолько с ней сживаемся, что даже в призрачном мире снов нас преследует все то, чем мы окружены в реальности. Если вы согласитесь меня немного подождать, мы сможем продолжить разговор где-нибудь за чашкой кофе, и я предложу вам кое-что интересное. Вы не против?

– Конечно не против!

– Я так понимаю, вы на машине?

– Да, и если надо, подброшу вас потом домой.

– Отлично.

Они нашли тихий уголок в кафе "Саванна", неподалеку от центра. Меер заказал себе плотный ужин и бутылку хорошего коллекционного вина. Толик ограничился кофе и коньяком. Однако, хоть коньяк был и неплохой, пить Чирков не смог, поскольку тот ни в какое сравнение не шел с напитком, что ему недавно пришлось пробовать во время пребывания в сказке. И вообще, Толика немного раздражал запах, доносившийся с кухни. Единственное, что показалось ему приемлемым – это кофе (хорошо хоть его он не пробовал в своем удивительном сне).

Пока Меер с аппетитом поглощал цыпленка с жареными грибами и зеленым горошком, Толик еще раз, со всеми подробностями, описывал ему свой сон. Он уже немного успокоился и был даже способен на анализ – почему произошло именно это и именно так, что случилось бы, если бы он допустил другое развитие ситуации. Доктор лишь одобрительно мычал и кивал.

Когда же Анатолий поинтересовался о приключениях в иллюзионе других клиентов доктора, тот поведал о двух необычных случаях.

Один человек, не захотевший много о себе рассказывать, по всей видимости, был наемным убийцей. Но это Меер понял уже потом. Человеку было больше сорока, и, как видно, он начинал задумываться о вещах, обычных для своих лет, – о Боге и раскаянии. Он отключился, но через несколько минут начал проявлять признаки беспокойства, пытался вскочить, и сделал бы это, если бы не удерживающие его ремни. Он кричал, плакал, умолял кого-то, чтобы его пощадили, потом затихал на некоторое время и опять начинал биться в ремнях. Про свой аварийный выключатель он даже не вспомнил. Техник, дежуривший в это время, надев стереонаушники, заслушался музыкой и задремал. А когда проснулся, бедняга лежал весь седой, со скрюченными пальцами и прокушенными, почти оторванными губами. Когда его привели в чувство после отключения от аппарата, он вел себя как безумный – вырывался и снова дико орал, выпучив глаза. Меер ввел ему обезболивающее и транквилизатор – и только после этого беднягу, наконец, отпустило, и он стал приходить в себя, отделяя реальность от сна. На вопрос "что с ним случилось?" клиент ответил коротко: "Я понял, что такое ад. Господь дал мне это почувствовать...". После этого он заплакал и больше ничего не говорил. Сам он ехать не мог, и Мееру пришлось отвезти беднягу в больницу на его же машине, где тому оказали первую помощь. Больше этот человек у них не появлялся, и доктор был уверен, что до конца жизни тот не сможет вернуться к своему ремеслу. Он видел ад. Он побывал там и понял, ЧТО таким, как он, уготовано на том свете.

К счастью, подобные ситуации в иллюзионе больше не повторялись.

Второй случай произошел с художницей по имени Ирина, рисовавшей пейзажи, которые почти не находили спроса. Она была неустроена и одинока, неудачи следовали одна за другой, и жизнь завела ее в тупик. Из этого тупика она видела только один выход: самоубийство. На ее счастье, ей помешала давняя подруга, с которой они давно не виделись, и которая случайно встретила ее в тот момент, когда Ирина шла с таблетками из аптеки домой, чтобы свести счеты с жизнью. И хотя Ирина пыталась делать вид, что у нее все в порядке, ее подруга почувствовала что-то неладное. Она вытянула Ирину на откровенность простым способом – алкоголем, и, узнав все подробности, предложила свою помощь.

– Если ты считаешь себя неудачницей, потерявшей смысл жизни, попробуй испытать последнюю радость – проживи свою ЖИЗНЬ так, как бы ты хотела ее прожить, в... "Исполнителе желаний" – после чего и умереть не страшно... Если, конечно, не передумаешь умирать, – с хитрой улыбкой добавила Рая.

А поскольку сама она была клиенткой доктора Меера, то сумела убедить подругу посетить иллюзион.

– Она оплатила час для Ирины, – продолжал доктор Меер, – и мы замерли в ожидании окончания сеанса, понимая его значение. Да, эта клиентка оказалась с фантазией, которая дана не многим... Во время сеанса произошло короткое замыкание. В аппарате сгорел предохранитель, из-за скачка напряжения. Система тогда еще не имела автономного питания, как сейчас. Девушка не проснулась и не проявила признаков беспокойства, поэтому Степаныч быстро заменил предохранитель и сеанс продолжился. Когда Ирина проснулась, мне бросилось в глаза произошедшая с ней перемена. Она выглядела не подавленной, как это было до начала сеанса, а сосредоточенной, как будто боялась расплескать что-то важное и ценное, что, вероятно, было получено в мире ее грез. Не простившись и ничего не объяснив, она попросила Раю срочно отвезти ее домой. Как я узнал позже, в этот вечер она нарисовала картину, которая стала первым звеном в длинной цепи успеха, от которого ей, пожалуй, уже не избавиться. Возможно, резкий перепад напряжения как-то подействовал на подсознание этой девушки, превратив энергию саморазрушения в энергию творчества. Одну из своих последних картин она подарила мне и скажу честно – это лучшая в моей коллекции, а там есть, знаете ли, очень даже известные. Вот так. К Ирине пришло признание, спрос на ее талант, а с ним и деньги. За каких-то полгода она стала знаменитой. Да вы, наверное, слышали, ее фамилия – Нежинская.

Ну, конечно, Чирков слышал об Ирине Нежинской, и даже был на выставке ее картин. Его затащила туда Марина, ни черта в искусстве не понимающая, но большая любительница потереться на виду в модных местах. Толику картины Нежинской нравились. Критики дружно называли ее вторым Дали. Никому неизвестная молодая художница, рисовавшая до этого скучные пейзажи, вдруг, за короткое время, сотворила целую серию настоящих шедевров. Ее картина "Поцелуй стихии", изображавшая молодую женщину при ударе молнией, была куплена испанским миллионером за 640 тысяч евро.

Картина действительно оставляла неизгладимое впечатление. Лицо женщины как будто разделилось надвое. Точнее, там было два лица, одинаковых – но разных. Одно, с перекошенным в страшном крике ртом, выражало физическое страдание – это была сама боль, отчаяние и ужас. Второе лицо представлялось лицом озарения, приятия Бога и стихии, как части Его, понимания великих сил – это была душа, покидающая тело, которое вот-вот превратится в пепел. Оно не казалось испуганным, но скорее удивленным и ясным, как будто истина была познана в этот последний миг земной жизни.

Было еще много других картин, менее заметных на фоне "Поцелуя стихии", но тоже вызвавших сенсацию, раскрывающих неведомый и великий духовный мир, заложенный в человеке. Ирина Нежинская смогла показать этот мир с иной стороны, что и сделало ее знаменитой. Пресса строила множество версий о причине, побудившей художницу передать на полотне то, что другие (да и то далеко не все) могут только чувствовать. Сама она никогда ничего не рассказывала по этому поводу. Предполагали, что был какой-то стресс, душевные переживания, связанные с потерей любимого человека, болезнь, травма, даже наркотики...

На самом деле, всему причиной был один сеанс у Меера и короткое замыкание.

Толик слушал доктора как завороженный, боясь вставить даже слово, а тот продолжал:

– Именно этот случай натолкнул меня на интересную мысль. Я специально поговорил с Ириной, и мы условились, что все происшедшее останется в тайне, пока я не закончу эту свою работу, чтобы не вызывать нездорового ажиотажа вокруг меня и моего прибора. А идея заключается вот в чем. Работа моего создателя виртуальной реальности строится на совсем другом принципе, нежели те, о которых так часто пишут и которые скоро размножатся в невероятном количестве. Там всем управляет компьютер, а человек только корректирует. Но корректировать он может лишь действия – простые движения рук, ног, стрельбу, но никак не окружающий его виртуальный мир, программу, которая не меняется. И то, что чувствует человек в шлеме и полном костюме – он чувствует путем воздействия импульсов компьютера, переведенных в тепловое, механическое, визуальное или акустическое воздействие на тело, то есть на органы чувств. Мозг же самого человека в этом процессе участвует лишь как наблюдатель. Я же – я вам это уже говорил в ваше первое посещение – пошел от обратного, когда программа дается мозгом и, пройдя через компьютер и усилившись в несколько тысяч раз, воздействует на все органы чувств в целом и на сам мозг. Получается замкнутый круг – мозг воздействует сам на себя своими же импульсами, задействовав по пути все тело. Поэтому здесь не нужно ни шлема, ни, тем более, дорогостоящего полного костюма, которые используются в традиционных системах виртуальной реальности.

Так я мыслил изначально, но после случая с Ириной задумался: а нельзя ли воздействовать на мозг еще и дополнительно, вводя во время сеанса добавочную программу, которая, все через те же импульсы, будет загружать память какой-то определенной информацией? Так сказать, делать записи на еще чистых от информации участках. Например, можно было бы таким образом изучать английский язык или математику. Или за один сеанс ввести туда всю европейскую литературу от Древней Греции до наших дней. Вы представляете, какие возможности это бы открыло перед человечеством! За один час моего сеанса самый отсталый дикарь, не знающий, что такое письменность и никогда не отходивший дальше десятка километров от своей хижины, по уровню знаний превзошел бы профессора Гарвардского университета, а любой дошкольник обыграл бы в шахматы чемпиона мира. Процесс обучения можно было бы ускорить настолько, что к концу первого класса школьник имел бы в голове больше информации, чем его дед сумел накопить за все восемьдесят лет жизни. Это стало бы огромным шагом цивилизации в будущее! Вы понимаете?

Анатолий начинал понимать. В другое время он бы не поверил Мееру и посчитал бы его просто свихнувшимся изобретателем с манией величия, возомнившим себя благодетелем всей Земли. Но... но два часа назад он видел миры, которых не существует и обладал возможностями сверхчеловека, если даже не божества. Поэтому теперь все яснее проступала у него уверенность в том, что сидящий перед ним странный человек говорит правду и тогда – он самый гениальный ученый современности. Человек, способный с помощью своего изобретения сделать гениев из умственно отсталых и счастливых из самых несчастных.

– И чего вы уже достигли? – благоговейно спросил он.

– Пока что я собрал и записал огромное количество информации по трем направлениям. Одно из них – языки, как существующие сегодня, так и мертвые, вроде санскрита и латыни, языки, о которых хоть что-нибудь вообще известно за всю многовековую историю человечества. Второе – это музыка. Все, что связано с музыкальными творениями всех времен и народов, нормами построения созвучий и мелодий – от ритма шаманских бубнов и мелодий индейцев на костяных дудочках до современной компьютерной музыки. И третье – медицина, все познания человечества в этой области. Не забывайте, Анатолий, что все это очень большой труд и еще – большие деньги. Огромные деньги. Я бы не осилил и сотой доли всего, если бы не Владимир Петрович Кравцов. Только благодаря его помощи я смог немного продвинуться. Он очень состоятельный человек и один из первых моих клиентов. Поговаривают, будто он крестный отец преступной группировки, но я считаю, что все это выдумки. Конечно, Кравцов человек жесткий и деловой, но как может быть бандитом такая образованная личность? Он же меценат. Настоящий покровитель науки! И он так поддерживает мои начинания! В то время, как другие посчитали бы меня сумасшедшим...

Так вот, Анатолий, – продолжал доктор Меер, – накопленной мною информации хватит для начала испытаний. Но тут встает главный вопрос: кто добровольно согласится стать подопытным кроликом? Ведь наш мозг еще так мало изучен, и неизвестно, к чему приведет насильственное вторжение в него. А вдруг в процессе записи новой информации сотрется старая, такая как простейшие рефлексы: умение двигаться, говорить? Владимир Петрович предлагал использовать для этой цели его людей, но, насколько я понял, все они пойдут на это с огромным страхом. Конечно, он им хорошо заплатит, но дело от этого не меняется. А раз так, то ничего хорошего из такой затеи не выйдет. Они не заинтересованы в результатах, и их мозг будет всеми силами противиться любому воздействию извне. А разум в данной ситуации – по-настоящему большая сила и для успеха предприятия он должен быть направлен на помощь, а не на сопротивление.

Тут он так выразительно посмотрел на Толика, что еще до того, как Меер успел открыть рот, тому уже все стало ясно. В качестве человека, который добровольно согласится на испытание на себе новой программы, доктор видит его и собирается это предложение произнести. Меер тоже понял, что Чирков уловил ход его мыслей и поспешил добавить:

– Подумайте Анатолий. Вы станете частью Великого Эксперимента. Быть может, в дальнейшем приобретенные знания вам помогут. Плюс бесплатное пользование "Исполнителем желаний"... в любое время.

– Я должен подумать.

Но в действительности Анатолий только оттягивал неизбежный момент. Он понимал, что не сможет отказаться. Ведь для него это был предел мечтаний. А азарт молодости, как сито с крупными ячейками, не задерживает сомнения и предчувствие возможной опасности. В молодости инстинкт самосохранения приглушен и не позволяет контролировать любопытство и тщеславие. Это приходит уже в зрелом возрасте. Делая вид, что прикидывает все "за" и "против", Чирков, на самом деле, рисовал в воображении картины будущего.

Он будет первым. Как Колумб. Как Гагарин.

– Я согласен, – сказал он.

 

* * *

 

– Ну, что, девочка моя, ты довольна?

Цезарь смотрел, как Кристина перебрасывает колечко с изумрудом с одного пальца на другой, не зная, где же камень лучше смотрится. Ее темные огромные глаза, больше подходящие восточной красавице из султанского гарема, чем современной девушке – топ-модели, излучали неподдельный восторг и ликование, смешанные с трудно скрываемой алчностью. Так, наверное, карлик Альберих из кельтских легенд обозревал свои сокровища, теша собственное самолюбие и неуемную жадность.

– Конечно, папочка, – она опять перенесла кольцо на другой пальчик, – конечно довольна, но... ты ведь обещал бриллиант...

– Вот дура! – Цезарь шлепком согнал упругие ягодицы вместе с их хозяйкой со своих колен. – Ты даже представить себе не можешь, сколько бриллиантов оно стоит. Это же уникальная вещь! Да что тебе объяснять!

Цезарь поднялся с дивана, накинул шелковый халат и закурил. Эта маленькая сучка начинала его раздражать. Охаивать его подарки! Да кем бы она была без него?

И все-таки она ему нравилась. Это, пожалуй, была самая красивая игрушка в его коллекции.

Он взглянул на нее. Стройная, смуглая, с еще девичьей, упругой грудью и тонкой талией. Черноволосая – не крашенная, а с натуральными иссиня-черными волосами и томными глазами Шехерезады. Цезарь мог по праву гордиться таким приобретением. Ни одна из знакомых ему женщин – а знал он их немало – по красоте и близко не могла с ней сравниться. Да, она была не умнее всех остальных, но с такой внешностью иметь острый ум совсем необязательно.

Кристина не обратила внимание на его тон. Она была занята сейчас только дорогим зеленым камешком в золотой оправе и мыслями о том, как почернеет от зависти "рыжая телка Тенгиза", которая крутила позавчера на вечере передо всеми своим сапфиром, что был, наверное, раз в двадцать дешевле, чем этот изумруд. Она улыбалась и поворачивала камень около светильника, любуясь яркими бликами, вылетающими из него, как маленькие зеленые молнии.

Вскоре, однако, она сообразила, что нужно бы поблагодарить своего покровителя, а то ведь, если "папочка" обидится, то следующего подарка придется ждать очень долго.

– Папочка, милый! Я так рада! Сейчас я покажу тебе, как твоя малышка умеет благодарить своего папу.

Она обвила руками плотную шею Цезаря и впилась губами в его рот. При этом ее соски начали ритмично тереться о его тело. Цезарь затушил сигарету в мраморной пепельнице, а затем, легко подхватив изящное смуглое тело, понес его к дивану, в то время как Кристина издавала сладостные стоны, мастерски изображая дикую страсть.

Через десять минут все было закончено. Цезарь снова надел халат и устроился в кресле, потягивая фруктовый коктейль, в то время как Кристина приводила себя в порядок. В это время раздался мелодичный сигнал мобильника и он потянулся за телефоном.

– Да, Кравцов. Что, нашли? Любопытно было бы взглянуть на этого добровольца... Когда планируете закончить последние испытания? Что?! Это еще столько ждать? – Цезарь напоминал вулкан, вот–вот готовый проявить всю свою разрушительную мощь.

В своих мыслях он уже испепелил Меера. Насколько легче работать с людьми практичными и настроенными просто на получение прибыли! Но, к сожалению, в жизни почти все гениальные открытия делаются людьми, подобными этому идеалисту–ученому. Их не интересуют ни деньги, ни власть, ни даже просто признание собственной гениальности. Они получают удовольствие от самого процесса творчества, и еще, наверное, от мысли, что смогут облагодетельствовать целое человечество... Как хочется поставить на место этого, пусть и умного, но безнадежно слабого и не приспособленного к жизни человека! Ведь он, Цезарь, прекрасно осведомлен о том, что происходит в лаборатории доктора. Какие могут быть, к черту, мечты по поводу сверхгениев или супервундеркиндов, когда время строительства "светлого будущего" давно уже кануло в Лету. Теперь наступила эра таких как он – удачливых, сильных людей, пусть в прошлом, уже давно, и был период, когда он находился по ту сторону закона... Теперь же он, Владимир Петрович Кравцов, преуспевающий бизнесмен и банкир, прекрасно представляет себе ближайшее будущее. Будущее, в котором, благодаря Мееру, он получит силу более действенную, чем самое современное оружие. Убивать она никого не будет, а наоборот – сможет сделать счастливым любого, от самого последнего бомжа, умирающего от холода в зимнем подъезде, до стареющего миллионера или его пресытившегося удовольствиями внука. Прибор профессора таки начнет новую эру. Но это будет не эра добрых гениальных идеалистов. Наступает Эра Великих Развлечений. И мечты многих, очень многих людей станет возможным исполнить. Наверное, пройдет года два, и все сегодняшние тусовки: клубы, казино, игровые автоматы, телешоу и экстремальные виды отдыха перестанут быть востребованными. Все это любой мало-мальски платежеспособный человек сможет получить при помощи приборов, которые вот-вот начнут штамповать производственные линии на его заводах. И если бы этот ученый занимался своей работой более конкретно, не распыляясь на всякую идеалистическую чепуху, линии уже могли бы начать работать.

Но в одном он, пожалуй, прав, этот Меер. Прибор не должен вредно влиять на здоровье и психику пользователя – иначе кто его будет покупать? И доработать устройство может только доктор. Пока судьба проекта зависит от Меера, придется терпеть. Но это пока... А потом с дорогим Артуром Моисеевичем можно будет без сожаления расстаться. Скорее всего, он просто исчезнет... А с другой стороны, пользуются ведь "Исполнителем желаний" клиенты Меера – и ничего, живы-здоровы... Или все-таки стоит подстраховаться?

Кравцов уже вполне взял себя в руки и, смягчив голос, произнес тоном усталого, но достаточно спокойного человека:

– Хорошо, Артур Моисеевич. Знаете, я в последнее время принимаю очень близко к сердцу все, что касается нашего "Исполнителя желаний". Какое-то прямо детское нетерпение овладевает. Ну, ничего, я думаю, вы, как никто другой, знаете, что делаете... Да, вот что еще: дайте-ка мне данные на вашего "испытателя". А то время сейчас беспокойное: жесткая конкуренция, промышленный шпионаж, прочие, как говорится, атрибуты капитализма. Не хотелось бы, чтобы наш аппарат, наш "Исполнитель желаний", оказался в чужих и нехороших руках... Так... Чирков Анатолий Сергеевич... – он сделал пометку в органайзере. – После того, как его проверят и он окажется чист, устройте мне с ним встречу. Хочу побеседовать с нашим первопроходцем. Ну, и просьба – не забывайте об обговоренных нами сроках.

– Папочка, а что это за "Исполнитель желаний"? – поинтересовалась Кристина, когда Цезарь отложил телефон. – Ты мне никогда не рассказывал. Это ведь, наверное, ужасно интересно! Да, милый?

– Нет, дорогая. Исполнением твоих желаний занимаюсь только я. Разве у тебя не хватает чего-то? Если у тебя чего-то нет, то дело лишь за временем и твоим примерным поведением.

– Ну, папочка, – глаза Кристины светились любопытством. О колечке она уже и думать забыла. – Мне так хочется посмотреть на этот "Исполнитель".

Она подошла к нему сзади и потерлась, как кошка, о его шею своей упругой бронзовой грудью, одновременно пальчиками поглаживая волосы на его животе.

– Папуля, так когда покажешь?

– Скоро, девочка, скоро. – Он понял, что лучше ей пообещать, а там она и сама забудет.

– Как только у меня будет время. Но, по-моему, сейчас найдется кое-что поинтереснее, а?

И Цезарь снова сгреб ее изящную фигурку своими лапами и понес на диван.

 

* * *

 

Встреча состоялась через три дня. Этого времени Кравцову, имеющему собственную "службу разведки", вполне хватило для того, чтобы разузнать все о Чиркове и понять, что для него тот никакой опасности не представляет. Поскольку Цезарь решил придать встрече неофициальный характер, то, выполняя его указания, Меер попросил Анатолия прийти вместе с женой.

Встретились они в ресторане "Пальмира", принадлежащем Кравцову. Тот был с Кристиной, сверкавшей обаянием юности и бриллиантами, что вызвало завистливые взгляды Марины. Последняя не могла похвастаться, конечно, таким великолепием в одежде и украшениях, но зато у нее было утонченно-изящное лицо греческой статуи. Небольшой, правильной формы нос придавал всему облику что-то аристократическое. Ровные белые зубы обрамлялись розовыми аккуратными губами. Большие глаза светились мягким светом лазури. Завершали картину волнистые белокурые волосы, спадавшие на плечи матовым водопадом. Она очень умело пользовалась косметикой и хотя была старше Кристины, смотрелась не хуже. Она обладала шармом уже созревшей, сформировавшейся молодой женщины, которая притягивает преуспевающих, уверенных в себе мужчин. Взгляд ее глаз, казалось, говорил: "Нет, я не какая-нибудь дешевка и знаю себе настоящую цену". Одета она была в темно-голубое атласное платье почти до пола, с открытыми плечами и спиной. Анатолий пришел в тонком льняном костюме и такой же легкой рубашке. Это был уже не тот паренек, который несколько месяцев назад впервые открыл дверь мееровского особняка. Достаток наложил свой отпечаток и на его внешность, и на манеры, и сидящие за столиками женщины бросали на него взгляды, полные нескрываемого интереса. Да, они с Мариной внешне составляли неплохую пару.

Другая пара выглядела не менее колоритно и впечатляюще. Кравцов – невысокий мужчина в расцвете лет, в светло-бежевом костюме, с изумрудными запонками на золотистой рубашке и с такой же золотой с изумрудом булавкой на галстуке – производил впечатление человека, чью жизнь можно описать одной фразой: "Успех всегда и во всем". У него было квадратное лицо с красивыми, но жесткими серыми глазами, высокий лоб, волевой подбородок и темные, аккуратно зачесанные назад волосы, чуть тронутые сединой, но ничуть не поредевшие. На костюме, безукоризненно сшитом по его мощной, но отнюдь не толстой фигуре, не было ни одной неправильной складки, на светлых туфлях – ни пылинки. Когда Меер представлял их друг другу, Кравцов, широко улыбаясь, пожал Анатолию руку, а руку Марины галантно поднес к губам, чем сразу завоевал ее симпатию.

Его юная спутница отличалась вызывающей красотой дикой кошки. Черные волосы находились в постоянном движении и непрерывно открывали то чистый лоб, то небольшие аппетитные ушки, то кусочек соблазнительной бронзовой шейки. Зелено-лиловое переливающееся платье подчеркивало идеальную фигуру, присущую, как правило, девушкам в то время, когда они прошли лишь полпути к женской зрелости. Только украшений было многовато – драгоценности отвлекали внимание от ее южной красоты.

Из всей этой компании невыгодно выделялся только доктор Меер. И костюмчик у него был хоть и неплохой, но сидящий как-то не по фигуре, слегка помятый, и выбрит и причесан он был не совсем гладко. Доктор пришел один, без спутницы. "Мог бы прихватить с собой хотя бы Дину", – подумал Чирков.

Официант, подобострастно поздоровавшись с Кравцовым и остальными, проводил всех в уютный кабинет, расположенный отдельно, но через незакрытые двери позволявший видеть почти весь зал. На массивном столе, покрытом черной бархатной скатертью, стояли два бронзовых канделябра, старинных или под старину, на две свечи каждый. При желании можно было выключить светильник, искусно спрятанный за каким-то экзотическим растением, и оставить только свечи. Стол окружали мягкие кожаные кресла.

Официант ушел выполнять заказы и Владимир Петрович сразу же взял нить разговора в свои руки. Разговор был отвлеченным. Кравцов оказался приятным собеседником – тактичным, остроумным и непринужденным. Общаться с ним было очень легко и интересно. Он знал массу любопытных историй и фактов, и мог один говорить полчаса подряд и не казаться занудным.

Чирков, невольно заслушавшись, совсем не обращал внимания на то, как все чаще и чаще смотрит на Кравцова Марина. Зато сам Кравцов прекрасно это заметил и, в свою очередь, стал оказывать ей знаки внимания, но так ловко, что никто, кроме самой жены Толика, не догадался бы, что он чем-то выделяет ее.

Когда на столе появилось красное испанское вино с трудным незнакомым названием, Чирков попробовал вежливо отказаться, объяснив, что он за рулем, но Владимир Петрович сразу отсек все возражения:

– Анатолий, не беспокойтесь, я дам вам шофера, и он доставит вас домой на вашей же машине. Мне не хотелось бы, чтобы вы омрачали для себя сегодняшний праздник воздержанием. Я сам, когда мне приходится бывать в такой ситуации, чувствую себя просто ужасно.

Вино было великолепным, да еще с такими фруктами!

Шло время. Владимир Петрович продолжал блистать остроумием, не забывая вовлекать в разговор остальных, в том числе Марину, которая смеялась громче других, и уже почти не отрываясь смотрела на него. Цезарь невольно сравнивал ее с Кристиной и признал, что хоть Кристина и очаровательна, но сейчас ему больше импонирует строгая аристократическая красота Марины. Его сегодняшняя спутница по сравнению с ней казалась смазливой куртизанкой на фоне царицы. Еще он думал о том, как же повезло этому молодому парню, что рядом с ним такая женщина. Этот сопляк еще, наверное, и не представляет, как можно ласкать такое тело и какие ответные ласки можно получить. Потом он пригласил Марину на танец, и она с радостью, которую ее муж опять не заметил, согласилась. Кристина тоже пошла отплясывать с каким-то молодым щеголем. Тот, вероятно, зная, КТО ее спутник, был необычайно осторожен и стеснителен.

Анатолий и Меер остались за столом вдвоем. Толик, уже чуть захмелевший, размяк в кресле, вдыхая дым "Dunhill" и улыбаясь своим мыслям. Доктор же никак не мог расслабиться. Если бы Анатолий был более внимательным, он бы заметил, что тот немного нервничает. Чирков не знал, что еще до его прихода Кравцов очень резко поговорил с доктором о его, Меера, обязательствах и их выполнении. Меер и сам уже начинал кое-что понимать. Да, он действительно ошибался в том, кого считал покровителем науки. Теперь он видел человека, которого интересовали лишь власть и деньги, и для которого он, Меер, был не больше, чем шахматная фигура. Пусть не пешка, а какой-нибудь конь, но ведь и коня, и слона можно всегда легко убрать с доски. А отступиться от тех обязательств уже не было никакой возможности. Благодаря затраченным на него деньгам Владимира Петровича, лаборатория Меера и весь особняк, по сути, уже принадлежали Кравцову. Да и зарплату доктору платил тоже он – ведь все доходы от сеансов "исполнения желаний" уходили на разные научные эксперименты Меера. Доктор мучился еще и оттого, что вовлек в дело этого парня, который был ему симпатичен, и который теперь тоже стал пешкой в большой игре. Рассказать Чиркову доктор ничего не мог, боясь не только за себя, но и за Анатолия, знавшего, по его мнению, опасно много.

Кравцов, танцуя с Мариной, уже успел полностью завоевать ее доверие и симпатию. Оба прекрасно понимали скрытые мысли друг друга. В то время, как они обменивались впечатлениями о посторонних вещах, глаза их говорили сами за себя. Вот что в них читалось.

Марина: "Ты – мужчина сильный, уверенный, ты достиг всего. Как ты можешь терпеть рядом с собой эту потаскушку? Посмотри внимательно на меня. Неужели мое тело хуже? Неужели ты думаешь, что я знаю меньше о тайнах любви? Присмотрись, и ты поймешь, что тебе нужна такая женщина, как я. А я могу стать твоей, если ты действительно захочешь. Ну, что, король, рискнешь?"

Цезарь: "Ты же видишь, у меня есть все, и такая женщина, как ты, не может быть ни с кем другим. Разве твой молодой и глупый муж сможет тебе дать то, что смогу я? Да он даже обнять тебя не сможет, как обнимает зрелый сильный мужчина. Неужели ты не понимаешь, какое положение в обществе должна занимать? И для этого тебе нужен не слюнтяй, а самец! Сильный жесткий самец, который сможет по заслугам оценить тебя и дать то место под солнцем, которое ты заслуживаешь. Я знаю, что ты тоже хочешь быть моей. Так вперед! Я жду!"

Вслух же, вместо этого, закончив танец, он произнес:

– Марина, если вы не возражаете, я оставлю вас с Кристиной на некоторое время. Нам с вашим мужем и доктором надо обсудить кое-какие вопросы.

– Хорошо. Но это ведь ненадолго? Не хотелось бы лишаться вашего общества.

– Десять минут, не больше.

И уже к Кристине:

– Девочка моя, займи чем-нибудь нашу гостью. Мы вас оставим на несколько минут.

Кристина скорчила недовольную гримасу, но, наткнувшись на стальной взгляд Цезаря, сказала:

– Конечно, папочка, мы побудем в баре, чтобы вам не мешать.

– Умница, мы скоро вас позовем.

Он не спеша вернулся в кабинет.

– Господа, я попросил наших спутниц ненадолго оставить нас, чтобы мы могли, наконец-то, поговорить о главном. Анатолий, не будет возражений, если я перейду на "ты"?

– Конечно, Владимир Петрович.

– Как мне сказал доктор, ты согласен принять участие в эксперименте, и стать главным действующим лицом, своего рода первопроходцем великого пути в новую эру неограниченных возможностей. Это правильное решение. Первое время ты будешь единственным, суперменом в этой области.

Да, что-что, а преподнести ситуацию Цезарь умел. Люди и более искушенные, чем Чирков, частенько попадались на удочку его красноречия.

Толик взглянул на него:

– Артур Моисеевич говорил мне, что для этого необходимо ваше одобрение. Как директора проекта...

– Да, и считай, что ты его получил. Я был уверен, что доктор не ошибется в своем выборе, – и Кравцов по-лисьи посмотрел на Меера, который тут же опустил глаза и пробормотал что-то невнятное. – Доктор, вероятно, уже объяснил тебе важность сохранения этого дела в полной тайне и, следовательно, у нас не возникнет осложнений. Считай, что я тебя благословил.

– Спасибо, – улыбнулся Толик.

Кравцов повернулся к Мееру:

– Что у нас с темами, готовыми к разработке?

Доктор пожал плечами:

– Темы те же самые: языки, медицина и музыка.

– Хорошо. Хотя можно было бы найти что-нибудь поинтереснее. Секс, например. Представляете себе – "Супер Дон Жуан" или "Супер Казанова". Сто тысяч камасутр в памяти!

Кравцов разразился громким смехом.

– И что же ты выбрал? – отсмеявшись, спросил он у Толика.

– Музыку, – немного помедлив, ответил Чирков. – Из всего перечисленного она для меня интереснее всего. Я никогда не умел ни хорошо играть, ни петь, ни, тем более, сочинять что-то. Хотя слушать очень люблю.

Кравцов одобрительно хмыкнул:

– Понимаю... Ну, что ж, будем ждать появления нового великого музыковеда и критика. Нет, доктор, зря нет там такой темы – секс. Ха-ха-ха! – Он тут же оборвал смех. – Хорошо, господа, завтра – к делу. Встречайтесь, готовьтесь. И не забывайте держать меня в курсе, доктор. Полностью! – Цезарь подчеркнул последнее слово и выразительно посмотрел на сосредоточенно молчащего Меера. – Ну что, пора звать наших дам?

– Пора, наверное, – сказал Толик. – Да и время уже позднее. Еще часик посижу и домой, а то доктор меня завтра вечером вообще не дождется.

Разумеется, часиком дело не ограничилось. Около двух ночи пошатывающийся Анатолий попрощался с Кравцовым, когда тот садился в свой роскошный "мерседес", а потом с Меером, заказавшим такси. Их с Мариной доставил домой человек Кравцова.

Толик, не заходя в ванную, доплелся до кровати, сбросил на стул с трудом снятые костюм и галстук, прямо в рубашке плюхнулся на перину и мгновенно провалился в черное небытие.

 

* * *

 

Этой ночью Кравцову хотелось побыть одному. Сразу после "Пальмиры" он отправил Кристину домой на одной из своих машин, ничего ей не объясняя. Сам же поехал в свой загородный особняк. Там вызвал к себе начальника охраны и приказал убрать подчиненных из внутренних помещений и закрыть все входы. Кроме того, распорядился не беспокоить его ни при каких обстоятельствах, даже если вдруг начнется пожар или налет вражеской авиации.

Ему непременно нужно было побыть самому. Какая-то сила руководила его действиями, когда он отдавал приказания охранникам, и когда методично отключал всю связь в доме – от обычного телефона и факса до мобильника и переговорного устройства с пультом охраны. Наконец он остался совершенно один, отгороженный от внешнего мира толстыми стенами особняка. Сидя в кресле перед распахнутым огромным окном, он впустил ночь в дом, впитывая ее звуки и запахи. Такое случалось не часто. Одиночество не пугало его, но создавало некоторый дискомфорт, поскольку заставляло задуматься о вещах, о которых думать совсем не хотелось. Оставаясь наедине с собой, он вдруг начинал ощущать неумолимое течение времени и неизведанную силу Вселенной – то, на что он, практический всемогущий господин своего привычного мира, не мог повлиять и переделать под свои понятия. Эта невозможность влиять была для него равнозначна бессилию, признанием слабости. А признаваться в своей слабости он не хотел никому, даже самому себе.

Но, наверное, размышлял он, подобные моменты время от времени случались со всеми сильными мира сего. Все были смертными, все рано или поздно вынуждены были принять свою судьбу и уйти, иногда находясь на пике успеха, на самой вершине власти.

До сегодняшнего дня Цезарь не любил и не хотел задумываться о вещах, выходящих за рамки его привычной жизни. Насколько он помнил, это было лишь несколько раз. И он не желал вновь переживать эти ощущения. Почему же вдруг вернулась забытая давным-давно тревога и потребность в поддержке? Весь сегодняшний вечер прошел по его сценарию, люди, с которыми он общался, принимали его мнение как аксиому, события складывались так, как ему хотелось. Что же было не так? Меер? Нет, поведение доктора полностью его устраивало. Меер был податлив и ни словом не заикнулся о своих, так надоевших ему, Цезарю, принципах. Мееровский подопечный? Этот Толик слаб и восторженно наивен. А жена Толика, похоже, воспылала к нему, Кравцову, нескрываемым желанием... А ведь она и впрямь хороша. Красота, упрямство и выдержка – такая женщина могла бы даже ему составить пару. Она тянется к нему, чувствует его силу. Это понятно, и конечно, он не оттолкнет ее. Цезарь никогда не отталкивал от себя понравившихся женщин. Они подпитывали его своей энергией. Правда, иногда хотелось энергообмена, а иногда только натурообмена. Но эти процессы он полностью мог контролировать и не отдать ничего лишнего ни из души, ни из кармана. Так будет и с этой.

Что же тогда могло случиться? Чувство тревоги не могло появиться на пустом месте. Даже если сознание и упустило какой-то важный момент, то интуиция, верный сторожевой пес, была всегда начеку. И именно интуитивно Цезарь чувствовал – сегодня что-то пошло не так. А значит необходимо, не торопясь, во всем разобраться.

Кравцов закурил. В последнее время курил он очень редко, понимая, что каким бы здоровьем природа не наделила его, все равно – годы потихоньку берут свое. И глупо ждать первых тревожных звонков из сердца или легких, лучше свести к минимуму все вредное воздействие, так как жить он, Владимир Петрович Кравцов, собирался долго. Но все-таки отказываться полностью от сигарет он не стал. Была в этой вредной привычке своя положительная сторона – это здорово помогало сосредоточиться и найти нужное решение.

Вот и сейчас, пуская в окно тонкую струйку дыма, он прокручивал в мыслях все моменты сегодняшнего вечера, как прокручивает оператор отснятый материал, выбирая нужные кадры. Вот он спрашивает Меера о темах, которые тот собирается использовать для эксперимента...

И что ответил доктор? Языки, медицина, музыка? Так, здесь все понятно... Гуманитарий хренов... Теперь дальше. Он спрашивает Толика, на чем тот остановил выбор. Музыка. Вроде, тоже ничего странного. Все они, эти молодые, рвутся в шоу-бизнес. Небось ждет не дождется, когда сможет клепать ежедневно по два-три хита и набивать карман от продаж. А то и сам решит запеть...

Ладно, и тут все ясно. Хотя, похоже, именно в этот момент что-то и произошло...

"Что у нас с темами, готовыми к разработке?".

"Темы те же самые – языки, медицина и музыка".

"Хорошо, хотя можно было бы найти что-нибудь поинтереснее... И что же ты выбрал?"

"Музыку".

"Понимаю".

Стоп! Где-то здесь. В этих словах был ключ к разгадке. "Что же ты выбрал? – Музыку. – Понимаю". Дело было не только в словах. Что в этот момент думал он, Цезарь?

А думал он о том, что только вчера, в телефонном разговоре с Меером они, точнее, он, Цезарь, определил тему. Это должна быть медицина. Почему же он не возразил? Почему сам спросил у Анатолия, что тот выбрал, а потом согласился с его выбором?

Вот оно. Кравцов понял – точнее, вспомнил, что в этот самый момент превратился как бы в стороннего наблюдателя беседы. Безмолвного и безучастного. А слушал, задавал вопросы и получал ответы кто-то другой. Это было как начало легкой эйфории. "Приход", как говорят наркоманы. Момент, когда меняется что-то в сознании и восприятии. Тогда, в ресторане, он счел это реакцией организма на хорошее вино. Но как-то это было неправильно, что ли. Не так, как обычно. И странное ощущение, как будто наблюдаешь за происходящим со стороны, хотя сам являешься участником... А еще – и это, пожалуй, было главным – он почувствовал присутствие чего-то. Или кого-то, чьей-то воли. Это не было похоже на приказ и беспрекословное его выполнение. Нет. Его просто отодвинули в сторону, вывели на несколько секунд из игры, оставив роль зрителя. Осторожная, ласковая, но сильная рука вынула его сознание и пока он находился где-то рядом, кто-то решал, казалось бы, ничтожный, абсолютно ничего не значащий вопрос, но решал-таки без его, Кравцова, желания.

– Понятно, – сказал он вслух.

Такое уже было с ним. Много лет назад.

Он вспомнил кабинет следователя. Вспомнил разбитые губы, привкус крови и боль в сломанном носу. Боль во всех внутренностях. Били его долго и со знанием дела. С убийцами не церемонились ни тогда, ни сейчас. А все улики были против него. Его видели выходящим из квартиры убитого. Правда, после него там побывал еще один посетитель, но тот был обычный лох, с обычной биографией то ли инженера, то ли учителя.

Кравцов, тогда еще не Цезарь, а просто Вова-Кравец, молодой урка, уже отмотавший срок за разбойное нападение, знал, что того лоха тоже держат, и тоже прессуют по полной. Так, на всякий случай. Но все равно будут дожимать его, Кравцова. Менты не сомневались, что удавил телефонным проводом антиквара именно Вова-Кравец, а не этот инженер, родственник убитого.

Конечно, знал это и сам Кравец. И не испытывал ни раскаяния, ни жалости к убитому. Только на зону снова очень не хотелось. Нет, он не боялся нового срока. Примут его там как своего, да и братва не оставит – пошлют маляву, как положено. Дело было в другом. Слишком уж жирный кусок достался ему в этот раз. Бабки в рублях и в валюте. Можно просто тратить, не боясь, что засыпешься при продаже каких-нибудь других ценностей. Ну, и брюлики. Целая жменя блестящих дорогущих камешков в маленьком мешочке. Их он спрятал отдельно. Да и бабки в хорошем схроне находятся, ментам вовек не сыскать. Только вот мотать "пятнашку", зная, что где-то лежит куш, которым не успел воспользоваться...

Следак этот, Фролов, сегодня какой-то злой и ненормальный. Видно, торопится быстрее скинуть дело. Менты–суки били просто как звери. Раньше только по почкам, чтобы не оставлять следов, а сегодня и лицо все раскромсали, и нос набок своротили. Сучары! Ну, пусть хоть забьют, колоться он не станет. Не убили бы только. При всей его крепости и силе, неделя побоев и голода сделали свое дело. Интересно, сколько он еще выдержит, прежде чем трясущейся рукой из последних сил подпишет признание, меняя свободу на возможность выпить воды? А могут и убить. Это сейчас запросто.

Фролов смотрит прямо в глаза. Взгляд холодный, как у змеи.

– Кравцов, знаешь, мне тебя жалко. Расколем тебя все равно. Дело за временем. Только сам подумай, что лучше – зону топтать крепким и здоровым или калекой, который и полсрока не протянет? А срок у тебя будет. Это я тебе точно говорю.

Свет в глаза, боль в голове, боль внутри, безысходность и злоба на всех. На ментов, на себя, на жида этого мертвого – отдал бы сразу бабки, и сам бы легче умер, и Кравец бы на лестнице с этой девчонкой с догом не столкнулся. А дожара как конь здоровый, бросился на него да за руку цапнул. Девка еще извинялась. Запомнила. Все, мочи нет больше. Сделает он этому Фролову сейчас чистосердечное признание и все. Господи, дай силы договорить, да еще и не сболтнуть метлой уставшей лишнего ничего!

Машинально потер чудом не сломанными пальцами руку со своей "счастливой мастью". Масть была не воровская. Урки таких наколок не делали. Память о первом сроке. Сделал ее старый сиделец по кличке Поляк. Вроде и взаправду поляк настоящий, но по-русски шпрехал, как родной. Чуть-чуть акцент только у него был. Масти всем в камере делал любые. Рисовал, как бог. Да только такую наколку одному Кравцову и сделал. Бред какой-то нес насчет особой силы этой масти. Удачу, мол, приносить будет, пока советуешься с ней. Узор Кравцову понравился. Красивый рисунок – пересекающиеся спиральные нити, образующие воронку. Но главное – узор был живой, он как бы затягивал в себя. Маленький водоворот, оживавший при малейшем движении руки. Поляк сказал, что это – Глаз Мира. Носящий его получает силу и помощь высших сил.

В это Вова-Кравец, конечно, не верил. Просто масть была не как у всех. Уже будучи на другой зоне, он показал узор тамошнему мастеру наколок – пожилому цыгану. Цыган сказал: "Советую вывести. Это – Тила. Знак силы. Но это – не твоя сила. Оставишь – будешь его рабом, если уже не стал, пойдешь поперек его воли – потеряешь все". Больше на эту тему цыган не распространялся, сколько не приставал к нему молодой урка с расспросами.

Упрямый сиделец масть не вывел. Решил для себя – пусть это будет его личный знак, его талисман. Под волосами, покрывающими руку, Тила был еле виден и о его существовании мало кто знал. Даже в особых приметах уголовника Кравцова Владимира Петровича по кличке Вова-Кравец он не был отмечен. Просмотрели его менты слепые.

И сейчас, собираясь с силами, избитый и готовый идти в "сознанку" убийца потер свою счастливую масть, всматриваясь в бледно-голубой живой водоворот, не принесший ему ни счастья, ни даже удачи, и опять моля Господа о помощи. Хотя какой может быть бог у убийцы? Не хочет помогать ему ни Бог, ни Тила. Ну, все, пора. Кравец открыл рот:

– Пиши, начальник.

– Ну, вот и отлично, – Фролов положил перед собой незаполненный протокол допроса.

И тут силы почти оставили Кравцова. Он почувствовал головокружение, качнулся на стуле, а перед глазами поплыли спиральные круги, похожие на Тилу. "Сейчас вырублюсь", – подумал он.

Он вдруг стал видеть себя со стороны, словно глаза вынули из его головы и поместили рядом. И уши, наверное, тоже. Потому что он увидел, как сидящий рядом Вова-Кравец сказал хриплым голосом:

– А что, начальник, знаешь, сколько денег я взял в этот раз?

– А вот сейчас ты все и расскажешь. И как убивал, и сколько взял, и куда спрятал.

– Убери бумагу, начальник. Скажу тебе, а не бумажке этой. А там сам решай, писать или нет. От того, посадишь ты меня или не посадишь, в жизни пруха у тебя не пойдет. И не прибавится ничего. Даже звание новое не дадут. И мамаша твоя, что лежит в больнице сейчас, не поправится. Сколько там загадали тебе за операцию? Три? Пять штук?

Глаза следака медленно полезли на лоб, а сидящий перед ним продолжал:

– Так вот, если я выйду в ближайший месяц, а не через пятнадцать лет, то и операцию маме сделают, и сам сможешь уволиться. Получишь пятьдесят штук.

– Сколько?

– Пятьдесят тысяч рублей. Сейчас, сам видишь, какое время. Бабки есть – можешь все. Откроешь кооператив, пошлешь к черту свою ментовку. Дочка, опять-таки, в медицинский поступит.

– Откуда знаешь? – Фролов не мог справиться с волнением. – Про мать и дочку откуда знаешь?!

– Неважно. Я тебе дело говорю, начальник. Лох этот, которого вы взяли, все равно сознается скоро. Если ты не будешь его переубеждать, дам адресок схрона. Сходишь туда, заберешь первые двадцать пять тысяч. Когда меня выпустят – получишь еще двадцать пять. Посадишь меня – ничего не получишь....

Фролов молчал, но писать протокол уже не торопился. И тот Кравец, который наблюдал все это со стороны, понял – мент готов ссучиться.

– Видишь, начальник. Я играю в открытую. Мне садиться нельзя, а тебе с моего мяса пользы никакой не будет. Время подумать еще есть. И еще, начальник, жрать я очень хочу, и курить тоже. Ты уж распорядись, если надумаешь.

На столе следователя внезапно зазвонил телефон, и этот пронзительный звук швырнул сознание Кравцова обратно в его тело. Он снова почувствовал боль и голод. Фролов взял трубку. Он был похож на куклу, которой кукловод двигает руки, и она может даже открывать рот, но выражение лица у нее при этом не меняется. С таким же застывшим лицом Фролов положил трубку и, глядя куда-то поверх головы Кравцова, произнес:

– Науменко хочет сделать чистосердечное признание...

"Все, лох спекся. Сделали его таки менты", – подумал Кравцов, но говорить уже ничего не мог. Он опять был сам в своей телесной оболочке, этот избитый обессилевший убийца. А тот, кто пять секунд назад говорил от его имени со следователем, исчез без следа. "Наверное, я брежу, – подумал Вова, – не мог я так торговаться со следаком. Наверное, башку отбили мне, суки, вот и глючит меня". Он уже не мог понять, действительно ли предлагал следаку отступные или это просто галлюцинация, вызванная голодом и побоями.

Фролов, снова сняв трубку, произнес:

– Арестованного Науменко – ко мне.

Потом взглянул на Кравцова:

– Вызову тебя позже.

Уже через полчаса ему принесли в карцер жрачку и сигареты. Что будет потом, он уже знал...

– Тила... – прошептал Цезарь, глядя в ночь.

Второй раз в жизни Тила вмешивался (или вмешивалась) в его жизнь. Тот, первый раз, предопределил его судьбу на двадцать лет вперед, превратив из уголовника и убийцы Вовы-Кравца в преуспевающего Кравцова Владимира Петровича, в Цезаря. Что же произойдет теперь? В памяти всплыл старый цыган. "Тила – это знак силы. Не твоей. Чужой. Оставишь, будешь ее рабом. Пойдешь вопреки воли – потеряешь все".

Цезарь закатал рукав рубашки, раздвинул волосы на левой руке, между запястьем и локтем. Спираль была бледной, еле заметной.

Он задумался. Потом пошел в ванную, взял с полки бритву и сбрил волосы со знака.

И увидел водоворот.

Слегка напряг мышцы... Тила ожил. Спираль начала вращаться, словно сама по себе, вглядываясь в него своим центром, втягивая внутрь его волю и замещая своей спокойной и холодной силой... Где-то на полпути он начал понимать. Собрав остатки своей воли, отвел взгляд и выплыл из водоворота.

Он не успел постичь все замыслы Тилы. Он даже не хотел узнать их до конца. Ведь главное было понятно. Он – раб, пешка, ничто для этой силы. Все его планы по поводу Меера и "Исполнителя желаний" – не его планы. Его используют так же, как он использует наивного доктора.

Но ведь сейчас он смог вырваться. Ему хватило сил выплыть из водоворота! Значит власть этой чертовой спирали, этого паука – не безгранична! И он, Цезарь, сможет эту власть свергнуть. Сможет. Это просто. Даже очень. И хватит ждать, когда Меер закончит свои эксперименты! Все это чепуха. Надо запускать установку в производство, прямо сейчас, не тянуть. Тила – на его стороне, Тила поможет...

Он включил переговорное устройство и нажал кнопку вызова.

– Слушаю, Владимир Петрович. У вас все в порядке? – раздался голос начальника охраны.

– Да, Антон. Все нормально. Найди мне хорошего специалиста по пластике.

– По чему?

– Мне нужен отличный пластический хирург. Вместе с инструментами. Тебе все понятно?

– Понял, Владимир Петрович. Сделаю. Еще будут распоряжения?

– Нет. Спокойной ночи. Можешь вернуть охрану на свои места.

Цезарь выкурил еще одну сигарету и щелчком запустил окурок в темноту.

– Что ж, шрамы украшают мужчин. Даже если они аккуратные и находятся на руке. Не правда ли, господин Тила?

 

* * *

 

После работы Чирков отправился к Мееру. Доктор вчера, видимо, набрался меньше него и выглядел получше, но вел себя как-то скованно.

– Начну знакомить вас с предстоящим экспериментом, – сказал он. – Не возражаете против кофе?

Толик не возражал, и когда кофе был готов, доктор приступил:

– Итак, мы решили начать с музыки... Весь объем имеющейся у меня информации рассчитан на четыре часа. Мы могли бы попробовать записать всю информацию сразу, но тут возникает проблема, которую я считаю главной во всем эксперименте. Мы не можем предугадать, как отреагирует на это ваш мозг, а следом и весь организм в целом. Поэтому лучше будет разделить обучение на четыре этапа – по часу каждый, с перерывами. Если после первого этапа в вашем самочувствии не будет никаких нарушений, то после перерыва вы получите следующую порцию информации. И так – четыре раза. Если же что-то будет неладно, то мы сократим длительность следующих этапов и увеличим перерывы, возможно, до суток, а то и двух, чтобы вы могли отдохнуть. Я не знаю, в какой форме вы будете это воспринимать. Тут вам придется самому корректировать все действия, ведь нам не видно будет, что вы видите и чувствуете. Можете дать волю своей фантазии, но не заходите слишком далеко от реальности. Если возникнут проблемы, воспользуйтесь аварийным выключателем.

Их беседа продолжалась долго. Конечно, говорил больше Меер, а Толику оставалось только слушать и запоминать. Иногда он спрашивал, что означает тот или другой термин, но в основном все было ясно. Под конец доктор дал ему указания три дня отдыхать. Ни в коем случае никаких стрессов. Спать – не меньше десяти часов в сутки. Обильное питание, прогулки и так далее. А потом – эксперимент.

...Марины дома не оказалось.

Появилась она только в начале первого. На вопрос: "Где была?" – ответила спокойно: "У Нади. Не только же тебе шляться допоздна". Подруга Надя жила черт-те где, на окраине, у нее не было телефона. Да и будь у нее телефон, все равно Толик не стал бы проверять – ведь он сам всегда был против контроля со стороны Марины...

Утром он встал с твердым намерением выполнить указание доктора насчет отдыха. Позвонил на работу и сообщил директору, что приболел и до конца недели его не будет – Меер обещал, что больничный лист ему сделает.

Марина отправилась по магазинам, а шоппингом она могла заниматься до самого вечера. "Тем лучше, – подумал Чирков. – Не будет мешать". Он позавтракал и улегся на диване перед телевизором, щелкая пультом в поисках программы поинтереснее, но так и не найдя ничего, задремал.

Разбудил его звонок телефона.

– Алло, мне нужен Анатолий, – голос принадлежал какой-то молодой женщине, почти девочке, и показался ему знакомым.

– Это я.

– Слушайте меня внимательно, а говорить будете после. Это Кристина. Та, что позавчера в "Пальмире". Надеюсь, помните?

– Конечно... Но где вы взяли мой...

– Все расскажу потом. Анатолий, мне нужно срочно с вами встретиться. Прямо сейчас. Это очень важно для нас обоих. Для вас особенно. Машина у вас на ходу?

– Да...

– На перекрестке Красноярской и Станиславского есть магазинчик "Эдем". Встаньте возле него, я к вам подойду.

– Хорошо, сейчас буду, – сказал заинтригованный и встревоженный Толик.

Без пяти двенадцать Чирков подкатил в условленное место и, припарковавшись, стал ждать. Зачем он понадобился этой смазливой девице, судя по всему – содержанке Кравцова? Что ей от него надо? Хочет подцепить? Гм... Кристина красива, даже очень. При любых других обстоятельствах он не отказался бы от такого лакомого кусочка. Но Кравцов, несомненно, не из тех мужчин, которые могут проглотить такую обиду. Раздавит как клопа... Толик передернулся, вспомнив каменные рожи телохранителей Кравцова. Да, но она все же очень хороша...

– Привет, – Кристина сразу же села в машину и закрыла дверь. – Поехали быстрей отсюда. За город. Давай, на окружную!

Чирков отъехал от "Эдема". Если бы он догадывался, что ему предстоит узнать...

Сначала он просто не мог поверить Кристине, но она продолжала выкладывать подробности, и вся ужасающая картина вырисовалась в его сознании.

Правда состояла в том, что как только Меер передаст секреты "Исполнителя" в руки людей Цезаря, он станет лишним и будет уничтожен. Как и другие нежелательные лица, знающие об установке. Об этом Кристина узнала, подслушав разговор хозяина с его людьми. Цезарь почему-то решил не дожидаться проведения эксперимента и готов запустить установку в серию. Оставались считанные дни, а потом – конец...

Что же касается причины, побудившей Кристину все рассказать, то здесь помогла случайность. Все началось позавчера в "Пальмире". Кристина, как и всякая женщина в ее положении, ревниво оберегала если и не свое достоинство, то, по крайней мере, свою "кормушку". Поэтому, увидев, как стремительно развивается интерес Цезаря к жене Толика, она насторожилась. И на следующий день проследила за ним и выяснила, что тот встретился с Мариной. По изменившемуся отношению хозяина Кристина поняла, что теряет свои позиции. Наконец, сегодня он прямо ей сказал, что она ему надоела и выставил за дверь.

Этого она простить уже не могла ни ему, ни сопернице. И потому, наплевав на все последствия, решилась на это крайнее средство, чтобы хоть как-то отплатить за нанесенную обиду. Нет, она не играла в благородство и оскорбленную невинность. Это была обычная месть разъяренной женщины.

Выложив все это, она посоветовала Чиркову поставить в известность доктора Меера. Может быть, они успеют что-то изменить и спасти себя, а заодно – насолить Кравцову.

Перед тем как ехать к доктору, ошеломленный Толик завернул в кафе и там, за чашкой двойного кофе, обдумал ситуацию.

Нет, ему не было обидно, что Марина его предала. Он знал, что иллюзия спокойной семейной жизни рано или поздно должна закончиться. Его чувства к жене давно остыли. А еще – Марина упорно не хотела иметь ребенка, предпочитая жить для себя... Ему тяжело было сделать первый шаг на пути к разрыву. А теперь это сделала она, облегчив тем самым его решение.

Но сейчас Чиркова больше тревожило то, какая роль была уготована Мееру и ему во всем этом спектакле...

Меер был занят какими-то своими расчетами, когда Толик буквально ворвался к нему в кабинет. Доктор лишь кивнул, подняв взгляд от бумаг, и показал на кресло: подожди, мол, я скоро освобожусь. Но ждать Толик не стал. Смахнув бумаги Меера на пол, он схватил доктора за руку и потащил на улицу. Разговаривать можно было только там, так как кабинет, вероятно, прослушивался.

Они молча прошли по улице метров сто, и только потом Чирков заговорил... Торопясь, то и дело повторяясь, изложил все, что знал. Он думал, доктор будет ошарашен и испуган, и заранее готовился взять на себя роль лидера, как более сильный духом.

Но Меер не удивился. И Анатолий, возвращаясь домой, уже твердо знал: того что было, не вернуть. Спокойная жизнь закончилась, и что теперь его ждет, знает только Бог.

Марины еще не было. "Оно и к лучшему, – подумал Анатолий. – Избежим долгих и ненужных разговоров, на них сейчас и времени-то нет". Он начал собирать вещи. Сваливая в огромную сумку свои костюмы, диски, документы и разную мелочевку, которая была, может, и не самым необходимым, но памятным для него, Чирков прокручивал в голове разговор с Меером.

Тут было над чем подумать. Меер сам уже обо всем догадывался и, по его словам, принял меры, чтобы обезопасить эксперимент и "Исполнитель желаний". Правда, Толику он боялся говорить об этом. Тот мог принять сторону сильного, а сильным, в данной ситуации, был Кравцов. Но, раз уж так произошло, то теперь он позаботится и о Чиркове.

План доктора состоял в следующем. Серийное производство "Исполнителя" было обречено на неудачу, поскольку ученый внес искусственные погрешности в разработку основных узлов. Максимум, что могло произойти с пользователем такой машины, это крепкий сон на какое-то время. Сновидениями и всем прочим машина уже не обеспечивала. Настоящие чертежи Меер хранил в тайнике, местонахождение которого не сообщил даже Анатолию – так было надежнее. Сам эксперимент фарсом не был. "Исполнитель желаний" было настоящим, настоящей была программа обучения и все остальное, и Меер очень надеялся на результаты, которые рассчитывал скрыть от Цезаря. Кравцову он просто скажет, что произошла неудача, где-то он ошибся и так далее. А потом они с Анатолием скроются. Билеты на самолет уже лежали у доктора в кармане. Осядут где-нибудь в тихом городке и начнут собственное небольшое производство "Исполнителя желаний". Оригинальную же машину, с которой все и началось, придется уничтожить. Меер не сомневался в том, что Цезарь установил наблюдение за его особняком, и вывезти оттуда ничего не удастся. Эту часть плана доктор разрабатывал особенно тщательно – нельзя было допустить, чтобы изобретение попало в чужие руки, да еще в такие хваткие. Для этого под крышкой стола в своем кабинете Меер установил тумблер. Если повернуть его, то "Исполнитель желаний" превратится в заплавленную смесь металла и пластмассы, а через некоторое время сработает часовой механизм и особняк взорвется.

Толик был настолько взволнован, что всю ночь не мог уснуть. Ночевал он у Олега. Тот гостеприимно предоставил свою квартиру, так как жил у какой-то очередной "киски", квартира которой ему нравилась больше. Когда Олег уходил, оставляя Анатолия, тому очень хотелось рассказать другу все. Поделиться с ним, спросить совета. И попрощаться, очень может быть – навсегда. Желание это было таким сильным, что, казалось, какой-то голос внутри просто вопит об этом. Но другой голос запрещал ему открывать рот. Олег ничего не должен знать. Так будет всем спокойнее и безопаснее. Поэтому Толик попрощался с другом, как обычно. Ну, быть может, чуть сильнее пожал руку.

Погода испортилась, всю ночь моросил дождь. Он не прекратился и когда за окном забрезжил серый рассвет, и когда не выспавшийся и задерганный Чирков шел от подъезда к машине. Возле особняка Меера его волнение усилилось настолько, что на погоду он перестал обращать внимание. И если бы сейчас начался Всемирный потоп, Толик бы его, наверное, и не заметил.

В приемной было пусто – рабочий день еще не начался и Дина, наверное, спала безмятежным сном. Анатолий направился к кабинету Меера.

Встретивший его доктор выглядел еще более уставшим и потрепанным, чем сам Чирков. Видно было, что Меер тоже не спал всю ночь.

Закончив расчеты, он удовлетворенно хмыкнул и сложил кипу листов в дипломат.

– Ну-с, Анатолий, пожалуй, пора начинать. Вижу, у вас была бессонная ночь, и я бы предложил отложить эксперимент, но... – он потер переносицу. – Понимаете, у меня плохое предчувствие. Такое впечатление – не знаю, откуда оно и взялось, – что откладывать нельзя, иначе вообще ничего не выйдет.

– О’кей, доктор. Тянуть не будем и начнем немедленно. – Толик хотел показать свое спокойствие, но в конце фразы голос его чуть дрогнул. – Надеюсь, все уже готово?

– Да, осталось одно. – Меер виновато улыбнулся и достал из стола бутылочку коньяка и стаканчик. – Простите, что пью один. Вам, к сожалению, нежелательно.

Он налил, выпил залпом, глубоко выдохнул – видимо, это заменяло закуску, – и, поборов соблазн выпить еще, закрутил крышку бутылочки и спрятал обратно в стол.

– Вот теперь – пора.

И они с Анатолием поспешили в аппаратную.

– Я буду контролировать процесс на пульте в своем кабинете, – сказал доктор. – Волноваться вам не о чем. Главное – контролируйте "окружающий вас мир" и постарайтесь не менять воображаемый источник информации. Лучший вариант, как я вам уже говорил, – это радио. А может, придумаете что-нибудь другое, решать вам.

Он подошел к Анатолию, который уже лежал, опутанный проводами, неумело перекрестил его и положил в изголовье маленькую икону, какую можно купить в любой церкви. И когда тихо загудел "Исполнитель желаний", трансформированный теперь уже и в "обучатель", лицо Иисуса с иконки возникло в памяти Анатолия и исчезло в наступившей тьме.

Уже через пять минут после начала эксперимента бутылочка коньяка опустела и Меер, сидящий в кабинете перед пультом, опрокинул себе в рот остатки обжигающей жидкости из стакана и закурил, что объяснялось лишь волнением. Коньяк и никотин постепенно успокоили его.

Он снова взглянул на часы – до конца сеанса оставалось совсем немного. Пока все шло хорошо. Чирков не проявлял беспокойства и ученый надеялся на успешный или хотя бы безвредный исход эксперимента. Он достал из ящика еще одну бутылочку. Потом, поколебавшись, спрятал ее обратно. В этот момент дверь распахнулась, и один за другим в кабинет вошли вооруженные люди. Семь человек. Восьмым был Цезарь. Он что-то тихо сказал оставшимся в коридоре и закрыл за собой дверь.

– Кого ты собирался надуть, Меер? – он говорил спокойно, но с металлической твердостью в голосе. – Ты что – думал, я не буду проверять надежность твоей работы и не обнаружу, что ты собирался запустить в серию туфту? Ладно, на этом закончим! Коля, цепляй его, – бросил он одному из мордоворотов, – и чтобы через полчаса его не было.

Боевик, стоявший у дверей, направился к Мееру. Его отделяло от доктора не более десяти шагов. Пока он преодолевал их, Меер лихорадочно решал, что же ему делать? Он все равно не жилец, это ясно. Но вот Анатолий...

Семь шагов... шесть... пять... – это было невыносимо. У него оставались в запасе секунды, чтобы решиться. Четыре... три...

Когда боевику Цезаря оставалось два шага, доктор молниеносно сунул руку под стол и нащупал переключатель. Подняв глаза, он увидел поднимающееся к его лицу автоматное дуло с бездонным отверстием. Там, в глубине, затаилась смерть. Он видел все происходящее как в замедленной съемке. Вот палец лег на курок, начал напрягаться.

Меер почувствовал, что его пальцы на тумблере тоже машинально напрягаются. Это было похоже на дуэль. Кто быстрее. Вот только он, при любом раскладе, будет мертвым... Он слышал, как щелкнул переключатель. Сейчас перестанет существовать гениальное изобретение – "Исполнитель желаний", а потом, через несколько минут, особняк взлетит на воздух.

В последний момент доктору мучительно захотелось перекреститься, но когда он вынимал руку из-под стола, черный провал перед его лицом полыхнул огнем. Рука застыла в воздухе, словно готовясь совершить крестное знамение, направилась ко лбу, откуда следует его начинать, но замерла в изумлении, не обнаружив лба на положенном месте. Автоматной очередью в упор голову доктора снесло напрочь...

– Придурок! – заорал Кравцов. – Ты что наделал! Надо же было увезти его отсюда! Мне только стрельбы здесь не хватало! Идиоты чертовы!!!

– Я думал, он за пистолетом полез...

– Да он никогда и в руках его не держал! Ладно, убирай отсюда эту падаль. Остальные – за мной. Там еще двое.

 

* * *

 

Как только загудел аппарат Меера, Толик постарался максимально сосредоточить мысли в нужном направлении. "Программа" у него уже была готова. Для начала надо выбрать место. Ему почему-то хотелось, чтобы это были горы. Примерно такие, как Кавказ в районе Темирхан-Шуры. Сочетание скал, осыпей и пологих вершин, покрытых лесом. И речка, не очень большая, но достаточно мощная. Как же она называлась? Он помнил только вторую часть названия – Койсу. Койсу – значит река.

Он начал мысленно воспроизводить это место. Сначала вокруг была абсолютная тьма. Потом мрак стал редеть, но прежде чем увидеть очертания, он услышал звуки. Рядом шумела река. Он сразу вспомнил этот шум, ведь в детстве каждое лето бывал в горах. Горные речки не похожи на равнинные, где слышны лишь шелест тростника, кваканье лягушек да всплески рыбы. В горных же реках вода плещет тысячами маленьких и больших бурунов. Причем, у каждого свой тон. Такая река несет множество мелких и больших камней, и все они перекатываются по другим камням на дне, сталкиваются друг с другом, создавая многообразие звуков и оттенков. Звуки меняются каждую долю секунды, и ни один из них не повторяется больше, так как не бывает в природе двух одинаковых камней или песчинок. Теперь эти звуки нарастали и становились отчетливее. Потом к ним примешался негромкий шум ветра в листве. Где-то тенькнула птица, потом еще одна...

Прямо перед ним высилась небольшая скала. Река огибала ее, крутясь водоворотами. По ту сторону реки вздымалась гора, поросшая лесом. Ближе к вершине лес редел, обнажая желтые плеши каменных осыпей.

"А погода? – подумал Чирков. – Сейчас должно быть лето, август, часов семь-восемь утра, ясное солнечное небо и довольно тепло".

Выглянувшее из-за горы розовое солнце подтвердило его мысли и уже полностью осветило пейзаж. Анатолий стоял на огромном замшелом валуне возле самого берега. Ниже по течению река заметно расширялась и делилась на несколько рукавов. То тут, то там за широкими галечными косами, обрамленными зарослями ежевики, кизила и плюща, виднелись небольшие озера. Речная долина уходила за безлесную гору, а еще дальше цепочка гор сливалась в почти однородную темную полосу.

От реки тянуло влажной прохладой, но легкий утренний ветерок был теплым. Анатолий достал из кармана куртки маленький радиоприемник и, надев миниатюрные наушники, начал вращать верньер. Он решил не искать слишком долго, а остановиться на первой попавшейся волне. Когда в наушниках зазвучала какая-то легкая, но очень мелодичная музыка, он прибавил громкость, и все остальные звуки исчезли.

Чирков еще раз огляделся, прикидывая, куда направиться. Озерца выглядели очень привлекательно, но его вдруг потянуло в противоположную сторону – вверх по течению, туда, где долина сужалась и деревья по берегам становились гуще. Склоняясь к воде, они образовывали небольшой зеленый туннель. Анатолий осторожно начал спускаться с валуна, там, где его край уходил в реку. Поверхность камня была скользкой, нога поехала, сдирая мох, и Чирков, помахав, как птица, руками, полетел в воду. Он не услышал всплеска, поскольку медленная инструменталка, совершенно неподходящая в такой ситуации, забивала все остальные звуки. Ему повезло – река в этом месте была неглубокой, и Анатолий, побарахтавшись в холодной воде, выбрался на берег. Тут он обнаружил, что хотя наушники и приемник унесло потоком, музыка продолжает звучать. Теперь она органично сплелась с шумом бегущей воды, перестуком камешков и пением птиц.

Чем больше Чирков прислушивался, тем больше звуков различал. Весь окружающий мир, казалось, вибрировал на разные тона. Анатолий был зачарован и забыл о том, что две минуты назад побывал в ледяной воде, и теперь стоит абсолютно мокрый.

Музыка постепенно менялась. Все меньше и меньше инструментов он мог узнать. Это были уже не скрипки, а завывание ветра и скрип деревьев. Вместо барабанов, тарелочек и колокольчиков стучали камешки на дне реки, капала роса с листьев и слышался шум далеких горных осыпей и еще более далеких дождей. Гитарные струны превратились в ветви, на которые садились птицы. Больше не было ничего искусственного, осталась только природа, только само естество. И даже стук его сердца исполнял свою партию в этой сложной симфонии жизни, как бы задавая всему ритм. Его ритм.

Он зашагал по берегу к зеленому туннелю, не раздумывая и не выбирая дороги. Ноги сами несли его к цели, легко перенося тело с камня на камень и перешагивая через множество ручейков-клавесинов, бежавших в реку.

Вот он вступил под сень деревьев и ощутил приятную прохладу туннеля. Берега здесь были сплошь покрыты густым зеленым мхом, и даже быстрая вода уже не звучала бубенцами и молоточками, а мягко шелестела, как будто звучащую струну накрыли бархатом. Река впереди делала крутой поворот, скрывая нечто новое...

 

* * *

 

Их было девять, этих древних старцев-отшельников, хранителей Поющей долины, как они сами называли это место. Храм был основан здесь двадцать семь лет назад. Именно тогда Элон стал Элоном. Восемь других отшельников тоже отказались от мирских имен, чтобы посвятить остаток жизни великой цели – прикоснуться к Источнику. На это ушли все их огромные состояния, самое маленькое из которых составляло семьдесят пять миллионов долларов, и почти треть жизни. Все они в прошлом были одними из самых богатых людей планеты, и все так или иначе были связаны с миром музыки. Известные музыканты, певцы, композиторы – кумиры миллионов, – они добровольно отказались от всех благ цивилизации. Это произошло во многом благодаря дару убеждения, которым обладал Элон, а также неуемной жажде познания мира звуков, которыми, как думали все, эти люди повелевали. Сами же они считали себя лишь слугами звуков. За каких-нибудь полтора года было построено величественное здание, а затем посторонних удалили. Все остальное они делали сами. Неделю назад были завершены все работы. Когда все будет закончено – их не станет, как не станет и самого Храма звуков в долине. Тридцать тонн взрывчатки не оставят и следа от грандиозной постройки и величайшей машины современности, которая позволяет избранным заглянуть за грань мира, а затем уничтожит их самих.

Анатолий вышел к Храму вечером того же дня. Старцы приняли его немного настороженно, но вежливо. Впрочем, он не мог представлять для них угрозы. О том, что делалось в Храме на самом деле, не знал никто, кроме них – девяти посвященных. Весь остальной мир считал, что в этом Храме нашли себе прибежище девять умалишенных миллионеров, сотворивших какого-то своего бога и этому богу служащих. Никаких особых ценностей в Храме вроде бы не было, а его удаленность делала присутствие там чужих крайне редким.

Его пригласили к ужину, занимали беседой, во время которой прочли его будущее. После этого он пошел отдыхать в предложенную ему комнату, а Старцы посовещались. Он не был нужен им, хотя и никакого вреда от его участия в их миссии быть не могло. Они видели это. Многое знали эти старики, ожидающие своей Великой смерти, и, по их мнению, Анатолий был обречен. Поэтому никто из избранных не возражал, когда Элон предложил захватить с собой и гостя.

Утром Анатолия ждал сюрприз. Хотя он и ожидал подобного, но не думал, что это произойдет так скоро. Предложение он принял легко, лишь попросил ознакомить его с теорией и принципом работы их машины. Старцы рассказали ему об этом, не забыв упомянуть о причинах, по которым полученные знания нельзя обнародовать.

"Есть сила, жаждущая овладеть этим знанием. И если она его получит, то не будет пределов ее власти ни в реальном мире, ни в других. Там, в вашем мире, могущество ее растет с каждым днем. Очень скоро ты не сможешь сопротивляться ее влиянию.

С другой стороны – чем больше людей служат ей в мире физическом, тем больше ее мощь здесь. И скоро мы уже будем не в силах ее сдержать. А когда Великая Тайна станет ее достоянием, это будет означать гибель и физического мира, каким ты его знаешь, и мира нашего.

Уничтожив наши знания здесь, мы, если и не закроем к ним доступ насовсем, то, по крайней мере, несколько отсрочим это событие. А за это время что-нибудь, может быть, и изменится".

После этого вступления Старцы начали просвещать своего ученика. Он узнал многое о природе звуковых колебаний, о том, как можно генерировать природные звуки, об ультра– и инфразвуке, о том как они воспринимаются человеком и другими живыми существами. И еще о так называемых звуковых природных кодах.

Именно на теории звуковых кодов и строился весь эксперимент, задуманный этими людьми. А машина, на создание которой ушло двадцать пять лет, должна была ответить на вопрос: соответствует ли теория звуковых кодов возникновению и эволюции жизни на Земле. Машина была сложнейшим устройством, способным считывать с атомов вещества и с генетической памяти живых организмов историю мира, воспроизведенную в звуках. Так они смогут услышать, каким был Мир в Начале Времен, и как он стал таким, каков сейчас.

Анатолий стоял неподалеку от бассейна – действующей площадки Великой Машины. Бассейн заполняла темно-фиолетовая густая жидкость, по которой пробегала легкая рябь. Сквозь сильный гул работающих за стеной механизмов голос Элона был еле различим:

– Ты уже понял – для того, чтобы музыка воздействовала на умы, а точнее, на чувства людей, в ней должен существовать определенный набор звуков различной силы и продолжительности – своего рода звуковой код, который открывает в человеке возможность ощущать то или иное чувство и настроение. У каждого индивидуума – свои музыкальные пристрастия, каждому нравятся разные стили. И та мелодия, которая бодрит одних, других успокаивает или оставляет равнодушными.

Но существуют определенные звуковые коды, общие для всех. Эти коды воздействуют непосредственно на подсознание человека, которое, хоть и прикрыто одеждой из условностей: законы, мораль, традиции, этикет и другие устои жизни общества, но осталось неизменным с момента возникновения Homo Sapiens как вида. А может, и еще раньше.

На уровне подсознания срабатывают основные инстинкты: самосохранения – чувства страха, голода, жажды, холода; продолжения рода – то, что люди называют любовью, сексом, страстью; инстинкт агрессии, который является следствием инстинкта самосохранения. И любопытство, которое во все времена было движущей силой развития человека, и прогресса вообще.

Если правильно подобрать код к этим главным струнам души, то можно заставить испытывать любое из переживаний человека, абсолютно на это не настроенного. Например, если звуковой код передает мозгу сигнал: "я хочу есть", то даже у сытно пообедавшего возникает непреодолимое чувство голода. Если мозг получает информацию: "ты охвачен пламенем", то человек, плавающий в холодном бассейне, почувствует, как его кожа лопается от жара и на ней появятся ожоги.

Сила правильно подобранного звукового кода очень велика. Можно внушить что угодно и кому угодно. Как только звуковая вибрация затронет нужные участки мозга, организм тут же откликнется на это воздействие привычной реакцией, заложенной в нем природой. Звук может вызвать инфаркт или разрыв печени, а может стать причиной сильнейшего полового возбуждения или наркотического опьянения, когда сам организм начнет вырабатывать в гигантских дозах эндорфины или адреналин. Он может одинаково заставить и одного человека, и огромную толпу убивать и жечь или умильно смотреть на звезды и вдохновлять на творчество.

Воины многих племен перед сражением с врагами слушали соответствующую музыку и, исполняя ритуальный танец, впадали в неописуемую ярость. Они становились живыми машинами, несущими смерть – так велика была их жажда убивать, вызванная искусной музыкой шамана.

А группа "Дорз", на концертах которой фанаты буквально сходили с ума? Слушая их музыку, люди плакали, бились в экстазе, безумно начинали заниматься сексом. А легенда о Гаммельнском Крысолове, который с помощью волшебной дудочки увел всех детей города в якобы сказочную страну?

Музыка покоряла умы и сердца, города и целые континенты, хотя все известные до сих пор хиты, заставляющие миллионы рождаться и умирать вместе с ними, содержат лишь малую часть звукового кода. И никто до сих пор не создал даже десятой части хотя бы одного из многих возможных великих сочетаний звуков. А фрагменты никогда не окажут того эффекта, который может произвести полный набор звукового кода. Полностью воссозданный звуковой код парализует волю и подчиняет себе любого.

Только боги древности могли создавать такую музыку. Орфей, который звуками кифары сзывал к себе животных и птиц, заставлял плясать деревья и камни и воскрешал мертвых, был, возможно, одним из немногих, кому удалось создать значительный фрагмент звукового кода добра, жизни и умиротворения, когда чувствуешь себя в безопасности и наслаждаешься покоем, льющимся на тебя в звуках музыки.

У некоторых народов приговоренного к смерти доводили до безумия и заставляли совершить самоубийство, используя определенную музыку. А если подобрать звуковой код к сердечному ритму, то можно остановить сердце или погрузить человека в транс или сон, из которого он уже не выйдет. Или заставить его испытывать галлюцинации, которые приведут к разрыву сердца. Можно с помощью все тех же звуковых кодов лечить многие заболевания, даже те, которые не поддаются традиционным методам лечения. Звуки – это жизнь, звуки – это смерть. Звуки – это все, что нас окружает и что движет нашим миром.

Даже лишенные слуха могут почувствовать звуковые колебания, которые проникают внутрь независимо от нашего желания. Звуки – это мы сами, и в каждом из нас заложена информация о любом из тысяч звуковых кодов. Вот только найти в себе и прочитать эту информацию почти невозможно, по крайней мере, обычному человеку.

Мы долгие годы готовились к заключительному этапу нашей жизни. Мы постигнем Источник. Узнаем тайны звуковых кодов. Но это будет последнее, что мы узнаем в жизни, потому что тот, кто прикоснулся к тайне вибрации, не сможет вести дальше жизнь обычного человека. Вибрации будут переполнять его. Любое действие, любое движение в природе будет обрушивать на него огромные потоки информации. Он будет больше чем ясновидящий, больше чем великий. Но простому смертному нельзя быть богом. Это бремя не для слабой души человеческой. Поэтому мы и должны исчезнуть. Это будут знания ради знаний. Наша вершина, за которой ничего нет... Прикосновение на один миг к Истине стоит многих тысяч жизней. Прикоснувшийся к Источнику познает великое благо и великое горе. Это будет Вечность, собранная в краткий миг озарения. Огромный и бесконечный мир, заключенный в крошечном атоме. Познавший это – познает все. Даже больше чем все.

И если ты готов совершить этот шаг, то твой единственный шанс – присоединиться к нам. Времени осталось очень мало. И у тебя – тоже. Или выберешь Великие знания и Великую смерть, или просто умрешь. Там, откуда ты пришел, дни твои уже сочтены и смерть уже отбросила на тебя свою тень. Так выбирай же!

Старцы испытующе смотрели на Анатолия. А жидкость в бассейне начала вибрировать сильнее, выбрасывая из середины красивые, но страшные фиолетовые языки. Почему-то он даже не усомнился в словах Верховного Старца. Как будто и сам чувствовал, что в его мире, мире реальном, ему действительно уготована страшная участь. И какая разница, умрет он там, на Земле, или здесь, в виртуальном мире – итог все равно один. Умрет тело – умрет и разум, умрет разум – погибнет и опустошенное тело. И разве это, действительно, не вершина всей жизни – познать Источник всего и потом – растаять здесь, для того чтобы остаться там, в Источнике, навсегда?

Он поднял глаза на Элона. Верховный старец улыбался. Улыбались и восемь других Избранных. Одними глазами. Они уже знали его ответ, и ему незачем было что-то говорить.

Фиолетовые волны стали намного выше, но в то же время замедлили свое движение, как будто двигались в невесомости. Элон повернулся и подошел к краю бассейна. За ним последовали и его товарищи, все в одинаковых фиолетово-серых плащах. Анатолий медленно направился в ту же сторону. Он видел, как в центре Священного бассейна растет новая темно-фиолетовая гора. Вот она уже дошла до верхушек колонн, вот – мягко коснулась купола, потом так же мягко выдавила и понесла на себе тяжелый каменный свод.

Верховный вплотную подошел к фиолетовой маслянистой громаде. В последний раз оглянулся и окинул взглядом товарищей, идущих за ним в Вечность. Глаза его светились счастьем. Великим счастьем человека, достойно завершавшего свой жизненный путь. Затем он посмотрел на Анатолия и жестом пригласил следовать за ними. И сделал решительный шаг вперед, в фиолетовую волну.

Она поглотила его сразу. Вот и второй Старец растворился в маслянистых сумерках волны, которая, казалось, замерла и перестала расти, хотя сказать с точностью Толик уже не мог, настолько она была огромной. Затем – третий, четвертый... И вот уже исчезла спина последнего, а темная маслянистая поверхность оказалась совсем рядом с Анатолием, и он ощутил легкое тепло, исходящее изнутри. Глубина манила и затягивала его, обещая Истину и Успокоение.

И он послушно последовал зову Вечности. Темно–фиолетовый космос принял его в объятия и сомкнулся за его спиной.

 

* * *

 

Это было еще Ничто. Черный холодный ужас, не имевший ни названия, ни направления. Наверное, Солнце и Земля еще не родились. Не было звезд, было только одно огромное Ничто, в котором он плавал, как в холодном киселе. Телесная оболочка исчезла. Зрение тоже исчезло или стало бесполезным во тьме. Ничто давило только на слух, жуткой тишиной, которая была ужаснее всего, что ему доводилось слышать. Тишина заливала его черным потоком, набрасывала на него миллиарды тонн мягкой черной ваты, из которой невозможно выбраться, как ни старайся. Сколько прошло времени – минута или миллиарды лет, он не знал. Время ничего не значило в полной пустоте. Оно еще не родилось. И когда прошли эти миллиарды лет в пустоте, он понял, что космос оживает. Его чувства обострились до предела, ожидая Начала всего.

Он не понял, что это было. То ли легкий ветерок внезапно нарушил недвижимое пространство, то ли это был какой-то слабый шорох. Все чувства ожили одновременно, каждая клеточка тела дышала, осязала, видела и, особенно, СЛЫШАЛА, как пустота заполняется чем-то, еще не известным, но уже неизбежным.

Светлело. Сначала это была какая-то серая шуршащая мгла, после – появились цвета. Сперва почти серый, но уже с оттенком нежно-сиреневого, который пах утренним туманом в лесу и издавал мягкий звук.

Цвета становились ярче. Сиреневый, который и пах, как сирень, звучал старинным клавесином. Голубой – колокольчиками и ручейками скрипок. Потом он стал морской волной, поющей виолончелью, над которой вырисовывался темно-синий цвет морских ветров, дующих в трубу. Вот и зелень саксофона с полутонами и оттенками, а где-то впереди уже маячит густая, тяжелая и глубокая соната желтых звуков рояля и красных звуков органа.

А вот и знаменитый "Большой взрыв", давший начало звездам и всему, что составляет теперь космос. Он ворвался оглушительным грохотом ударных, которые крушили все на своем пути огненными мельничными колесами и, расплавляя, выливали в разные стороны спирали вселенных, с туманностями, галактиками и яркими вспышками звезд, звучащими каждая на свой лад. Затем он услышал одну из них особенно четко, мгновенно приблизившись к ней. Он знал, что это Солнце, еще юное и неукротимо бурное, извергающее симфонию обжигающих звуков цвета расплавленной стали. Огромные огненные языки извивались во все стороны, прося отделить их от тела матери-звезды. Некоторым это удавалось, и они с треском порванных гитарных струн, многократно усиленным, отрывались от общей огромной массы и начинали жить своей собственной жизнью, не улетая, однако, совсем далеко от своей родительницы. Вот уже десять планет кружат по своим орбитам. Вот взорвался Фаэтон, и осколки его заполнили пространство.

Потом он оказался на Земле, где оглушительно бушевали древние океаны, обрушивая на сушу невиданные по силе шторма, где завывали мощными небесными трубами ядовитые ветры.

Постепенно ветры снизили свою первобытную ярость и зазвучали более мелодично. В них уже чувствовалась свежесть будущих бризов, насыщенных чистым воздухом, который нес с собой жизнь.

Стала развиваться растительность. Мягкая мелодия зеленых стеблей и листьев постепенно перекрывала остальные звуки. Планета оживала, всюду струились реки, звеня серебром ксилофона. В них уже завелась рыба и множество различных растений и микроорганизмов. Пустынь еще не было и в помине. Все звучало жизнью, и прекрасней этих звуков Анатолий раньше ничего не слышал. Появились первые наземные существа, которые быстро занимали сушу, эволюционируя в новые и новые виды. Уже можно было увидеть знаменитых динозавров, и каждый из этих монстров творил свою живую неповторимую музыку. Возникали и другие виды, которые положили начало млекопитающим, но динозавры все еще оставались безраздельными властителями Земли.

Потом внезапно все изменилось. Возник ужасающий звук, который отчасти напоминал грохот новорожденной Вселенной, только в нем преобладала, постепенно выделяясь, тема холодного безжизненного первопространства. Анатолий впервые чувствовал мощную Музыку Смерти. Огромное небесное тело с грохотом врезалось в зелень молодой планеты. Затем темнота, холод и повсюду смерть. Такого грандиозного траурного марша не создавал ни один автор за всю историю человечества. Да и кто мог бы соперничать в этом с Ее Величеством Природой, хоронившей миллионы своих детей. Это был похоронный плач Земли, которая оплакивала себя.

Постепенно картина менялась. Небеса очистились от пыли и в холодные звуки зимы стали вкрадываться нотки Большой Весны. Жизнь не умерла, она упорно пробивалась наружу из-под уже изрядно подтаявшего ледяного покрова. Скоро повсюду бушевала весна. Маленькие зверьки, сумевшие уцелеть во время долгих холодов, творили себе подобных. Постепенно они меняли облик и заселяли огромные пространства, освободившиеся от бывших своих властелинов. Появились новые виды, более похожие на привычных глазу нынешних обитателей Земли. А в лесах, под защитой зеленого покрова, уже суетились мелкие млекопитающие с большими глазами и цепкими руками – первые приматы. Прошло время – и их далекие потомки спустились с деревьев и, сгорбившись, опустив длинные, до земли, лапы с пятью пальцами, начали бродить по равнинам, собирая упавшие плоды и выкапывая корешки трав. При этом они постоянно переговаривались, издавая гортанные звуки, а иногда просто рычали и визжали.

Время замедлило ход. Вероятно, пришла пора познания сущности вида, который через многие тысячелетия достигнет небывалого развития, покорит космос, создаст совершенные электронные технологии и при этом уничтожит половину планеты, если не в войнах, то в экологических катастрофах, вызванных эксплуатацией этих самых технологий.

Небольшая группа приматов пробиралась по равнине, заросшей высоким кустарником. Впереди – крупный коренастый самец. Он постоянно нюхал воздух и временами обнажал клыки, когда ветер доносил до него неприятные запахи. Видимо, они шли привычным маршрутом к водопою, где проводили время дневной жары. Заросли кустарника впереди поредели, и тропа проходила по почти открытой местности, окаймленная болотом. Внезапно направление ветра переменилось, и вожак, повернув голову к зарослям тростника, тревожно задвигал ноздрями. Потом остановился и коротко рыкнул. Идущие следом обезьяны замерли. Шерсть вожака встала дыбом, он подобрался и тихо зарычал. Теперь уже вся стая почувствовала опасность. Самцы сбились в кучку, прикрыв собой самок и молодых обезьян. Сделано это было вовремя. В тростнике мелькнуло желтое тело и секунду спустя крупный хищник, напоминающий современную пуму, но желто-бурого цвета, с огромными саблевидными клыками, одним прыжком перемахнул через тростник и очутился в нескольких метрах от перепуганных приматов. Обычно саблезубый нападал в сумерках, но в этот раз что-то заставило его выйти на охоту в жаркое дневное время. Напасть из засады не удалось, и теперь он, подергивая хвостом, припал к земле, намечая первую жертву. Его желтые глаза остановились на вожаке, поскольку тот был к нему ближе всех. Из груди саблезубого вырвались хриплые низкие звуки. Обезьяны, услышав их, буквально окаменели.

Несмотря на тысячи поколений, отделявшие его от далеких предков, Анатолий понял эти звуки не хуже них. Это была прямая угроза. Низкие частоты вибрировали в мозге, и в кровь обезьян лихорадочно выбрасывался адреналин, заставляя искать выход. То была опасность и вызов одновременно. Хищник не оставлял им выбора. Они должны были сражаться, и тогда погибнут некоторые, или бежать – тогда погибнут почти все. Низкочастотные вибрации звучали издевкой. Они заставляли подчиниться, давая, однако, почувствовать не только страх, но и нечто большее. Они не могли понимать еще, эти приматы, но чувствовали, что цель саблезубого – заставить их бежать. И тогда они в его власти, и спасутся немногие.

Глаза вожака понемногу стали наливаться кровью. Выброс адреналина заглушил страх. Он поднял уголки рта, выставил клыки, отрывисто зарычал и стал притопывать на месте и раскачиваться из стороны в сторону. Звуки нарастали, побуждая других самцов повторять их. Это была боевая песня. Они подбадривали друг друга и возбуждали в себе и остальных ненависть к врагу. Их движения ускорялись. Страх исчез, уступая место ярости. Они были готовы драться. Наиболее крепкие самцы во главе с вожаком, все так же скалясь и притопывая, стали приближаться к хищнику, растягиваясь в дугу. Саблезубый зарычал еще громче, надеясь вернуть их прежний страх. Но обезьяны уже вошли в раж. В сторону саблезубого полетели камни и сучья. Бросали обезьяны неумело, но иногда попадали в цель. Вид, а самое главное, вибрации готовых к бою двадцати крупных разъяренных обезьян охладил охотничий пыл хищника. Ему не удалось сразу посеять панику среди них, а теперь было уже поздно. Он рыкнул еще раз и попятился. Гибкое тело взметнулось в прыжке и исчезло в зарослях.

Ликованию обезьян не было предела. Теперь они рычали и визжали, с явно выраженными победными нотками. Наверное, это была одна из первых побед предков человека, одержанная с помощью звукового оружия.

Чирков переживал, вероятно, те же ощущения, что и обезьяны. Природа, изменив внешность человека, оставила неизменными все его первобытные инстинкты, которые и помогли выжить роду Homo. Спустя миллионы лет эти бормотания сменятся песнями древних воинов перед походом, а еще позже зазвучат боевые кличи средневековых рыцарей, которые, в свою очередь, уступят место военным маршам и крикам "Ура!" или "Банзай!".

Анатолий продолжал смотреть, как разворачивается перед ним летопись истории, основной движущей силой которой оставались звуки. Он слышал и запоминал все. Писк детеныша, зовущего свою мать, и предсмертный вопль угодившего в трясину питекантропа, который в последние минуты жизни предупреждал об опасности идущих за ним сородичей. Он слышал призывный крик самцов животных в брачный период, который должен был привлечь их подруг, и ласковое бормотание и повизгивание самок, отвечающих им и готовых к любви. Перед его взором прошла гибель тысячи неандертальцев, застигнутых землетрясением и лесным пожаром. Погибая, они вопили, повергая в панику своих же соплеменников. Еще позже он видел, как в новых многочисленных племенах шаманы исполняли мелодии благоденствия в честь удачной охоты или победы; или песни скорби по погибшим соплеменникам. Общество развивалось. И чем более высокоразвитым оно становилось, тем сильнее утрачивал человек связь с природой, тем больше забывались исконные основные мотивы, стираемые достижениями и ритуалами цивилизации.

Только крошечными фрагментами люди сохранили былую Музыку. В основном это были медитативные мелодии, гимны или торжественные марши. Но от истоков в них осталось очень мало. И когда какой-нибудь гениальный композитор нового времени творил очередной шедевр, который повергал в восторг общество, никто не думал, что эта "волшебная мелодия" всего лишь воспоминание, отрывок Великого звукового кода, сохраненный генетической памятью. А музыкальные хиты современности, вообще, во многом обязаны своим появлением на свет пристрастием их авторов к наркотикам, что позволяло войти в измененное состояние сознания. И тогда инстинкты, пробиваясь сквозь нагромождение условностей, возрождали в их памяти элементы древних вибраций.

Анатолий знал теперь множество звуковых комбинаций, начиная от Большого взрыва, создавшего Вселенную, до атомного взрыва над Хиросимой. Но это было далеко не все. Просто первый этап завершился, и именно во время взрыва "Малыша" была поставлена финальная точка.

Вот он стоит возле синтоистского храма и слышит гул американского самолета, несущего смерть. Вместе с ослепительной вспышкой света он услышал последнюю ужасающую мелодию, мелодию взрыва атомной бомбы. И полетел в небытие вместе с частицами города...

В то же время в его виртуальном мире взорвался Храм звуков.

Уже летя в черноту, он нажал на аварийный выключатель...

 

* * *

 

Когда люди Цезаря ворвались в аппаратную, шли последние минуты сеанса.

Степаныч даже не шелохнулся. Он очень уважал автоматы и предпочел сидеть тихо, как мышь. Кравцов не хотел лишнего шума и приказал перенести спящего Толика в машину, чтобы потом избавиться от него.

Хотя первый сеанс завершился и аппарат был уже разрушен доктором Меером, сознание Чиркова еще летело по неведомым спиралям параллельных миров, подгоняемое виртуальным взрывом атомной бомбы.

Два гориллоподобных молодца быстро и легко донесли его до трейлера, в котором он и должен был отправиться в свой последний путь. Они как раз открывали заднюю дверь, когда старый особняк за их спиной полыхнул пламенем. Массивная бронированная дверь размазала верзил по машине, а сам трейлер взрывной волной был отброшен на несколько метров и почти погребен под слоем битого кирпича, стекла и исковерканных кусков перекрытия.

Счастливая звезда не только сохранила Анатолию жизнь, но и избавила от врагов. Но об этом он узнал только через два дня, придя в сознание в больнице. Чирков заработал сотрясение мозга, сопровождающееся частичной амнезией. Амнезия была своего рода защитной реакцией на небывалое по силе воздействие на его мозг. Случилось именно то, чего так опасался доктор Меер. Когда через несколько дней память все же вернулась к Анатолию, новые знания так и остались там, неведомые ему самому.

Газеты много писали о гибели Кравцова. Милиция пришла к выводу о том, что всему виной конкуренты Цезаря по разделу сфер влияния. Чиркова считали случайным прохожим и он не опровергал такое мнение.

Вырванный из привычного ритма жизни, Анатолий постепенно приходил в себя. Он догадывался о том, как все на самом деле случилось там, в особняке, и ему было жалко Меера. Но более всего Чиркова угнетало разочарование от того, что эксперимент не удался и Артур Моисеевич уже никогда не получит заслуженного признания. Взрыв уничтожил не только машину, но и все материалы, которые помогли бы ее воссоздать. Анатолию оставалось принять все, как есть...

Навещали его и Артем Иванович, и Олег, и Димка, и другие коллеги. Два раза приходила Марина. В первый раз – просто проведать, а во второй у них состоялся разговор, и они договорились о разводе. Без споров, без упреков и обид. Оба понимали неизбежность разрыва, и дело было только за выздоровлением Анатолия. Больше Марина в больнице не показывалась, и ему от этого было только спокойнее.

Его окружали товарищи по несчастью, такие же пациенты травматологического отделения. Все они попали сюда по разным причинам, но с похожими диагнозами – переломы, сотрясение мозга, ушибы... Один пострадал по пьянке – перелезал к себе на балкон с балкона соседа и упал с третьего этажа. Другой угодил под машину. Третий покалечился на стройке.

Более всего Чирков сошелся с Андреем Трошкиным. Тот работал в рекламном отделе телерадиокомпании "Сигма", а в больницу попал, когда мчался на своем "опеле" на работу. Как всегда опаздывал и решил проскочить на красный свет. Тут-то ему и врезала "ГАЗель". Конечно, переломы двух ребер и ноги не представляли угрозы для жизни, зато могли здорово подпортить ему карьеру.

Отдел создавал рекламный ролик "Слайта" – нового безалкогольного напитка, и представители компании-изготовителя хотели через неделю видеть хотя бы первоначальный вариант. Видеочасть давно была смонтирована. Кассету приносили в больницу коллеги Андрея, для просмотра того, что было сделано.

Героиня ролика, белозубая модель в бикини, проезжая на мотоцикле по морскому пляжу, щедро разбрасывала в толпу жаждущих свежести отдыхающих пакеты "Слайта" и люди вдруг начинали видеть мир в ярких, фантастических красках. На песчаном, довольно грязном пляже вырастали шикарные пальмы, все девушки становились длинноногими и большегрудыми, а парни – мускулистыми и обаятельными. По мнению Чиркова, ролик получился ничего, на уровне. Если бы не музыкальный фон. Андрей как раз и занимался подбором соответствующего музыкального сопровождения к видеоряду.

Целыми днями он прослушивал массу песен, прыгая с одной радиоволны на другую. Были опробованы и хиты, и малоизвестные произведения, но пока варианта, который бы устроил Трошкина, не находилось. Музыка либо не ложилась на видеоряд, либо ложилась, но никак не ассоциировалась с самим напитком. Андрею приносили специально сочиненные мелодии, да и сам он, имея музыкальное образование и некоторый талант, пытался придумать что-нибудь, что, по его мнению, могло понравиться телезрителям. Ну и конечно – заказчикам, чтобы заставить их раскрыть кошельки.

Заказчики, по словам Андрея, были серьезными и переборчивыми, и если через неделю им не представят варианта: ролик, плюс музыка, плюс слова, которые бы их устроили, то они могут отдать заказ другому каналу. Андрей, как музыкальный редактор рекламного отдела, при таком раскладе оставался не только без премиальных, но и, возможно, без работы – у него были натянутые отношения с начальником отдела, и тот не упустил бы возможности использовать такой случай.

Все это Андрей и обсуждал с Анатолием в туалете, присев на подоконник и опираясь на костыли.

– Ты только представь, Толян, я уже с десяток вариантов предложил, а он все зарубил. "Не то", говорит. Да я и сам понимаю, что "не то". Но лучшего пока нет. Выдохся я как-то, а может, из-за аварии такое... Творческий ступор... Ну, вот как тебе последний вариант?

– Если честно, не очень, – откровенно ответил Чирков. – Тут нужно что-то другое. Люди должны почувствовать жажду, настоящую. Не просто сухость во рту, а иссушающий жар. Им должно казаться, что это не просто напиток, а Последний Глоток Надежды. И если его не сделать, то они высохнут и завянут, как те колючки, которые мелькают в первых кадрах, на пляже...

Вернувшись в палату, Толик попробовал уснуть. Уже в полудреме он представил себя лежащим на горячем песке с пересохшим горлом и изнывающим от зноя.

Жара... Солнце давит на голову, трещат цикады, где-то шумит море, но вода там соленая и не утоляет жажды... Жажда заполняет тело, кричит изнутри, готова сжечь, иссушить...

Толик повернулся к Андрею:

– Тебе могут принести гитару? Кажется, я понял, что нам нужно.

– Да? – Андрей недоверчиво посмотрел на него. – Гитара есть в двенадцатой палате, я видел...

Вскоре они устроились в вестибюле. Толик напевал себе под нос, подбирая мелодию, а Андрей тут же записывал ноты. Они так увлеклись, что чуть не пропустили ужин.

Когда Трошкин воспроизвел мелодию целиком, от начала до конца, благо, играть он умел неплохо, оба непроизвольно облизнули губы.

– Слушай, Толян, я или давно не пил, или сошел с ума. Умираю от жажды.

– Ты знаешь, меня тоже что-то сушит...

– Иду немедленно звонить своим! Пусть забирают запись и начинают аранжировку, а я пока напишу текст. Потом посмотрим, что получилось. Ну, дружище, если это дело выгорит, то процент от моей премии тебе обеспечен. Ты – гений!

– Брось, мне просто интересно. Наверное, это именно то, чем бы я хотел заниматься в жизни, да только судьба распорядилась иначе.

Они выпили чуть ли не по литру минералки, и Андрей сразу сел сочинять слова. Толика сморил сон и, засыпая, он видел, как Трошкин быстро пишет в блокноте, зачеркивает и снова пишет.

...Это был не просто успех, а успех ошеломляющий. Дело было даже не в том, что заказчики безоговорочно приняли новую музыкальную версию ролика. И даже не в гонораре, которого хватило на то, чтобы все отделение травматологии, включая медперсонал, всю неделю гуляло настолько, насколько это вообще допустимо в условиях больницы.

Основной неожиданностью стало то, что когда на экраны вышла реклама нового напитка "Слайт", он в считанные дни стал самым популярным напитком сначала в городе, потом в регионе, а вскоре и во всей стране. Производители, не ожидавшие такого бешеного спроса, не справлялись с заказами и в спешном порядке расширяли производство. Масс-медиа наперебой твердили, что наконец-то и в родном Отечестве появилась по-настоящему великолепная, обожаемая потребителями продукция с изумительными вкусовыми качествами и чуть ли не целебными свойствами. Концерн "Слайт" производил уже не только напитки, он торговал фетишами. Логотипы "Слайта" были везде: футболки, шариковые ручки, посуда, пакеты и прочее, прочее... По всем прогнозам новый чудо-напиток в скором времени должен был потеснить на рынке даже таких монстров как "Пепси" и "Кока-Кола".

За три дня до выписки Трошкина к ним в палату попал новый больной. Это был охотник, которого привалило стволом. На той охоте небо внезапно затянуло тучами и хлынул ливень. Парень нашел себе укрытие под деревом с не по-осеннему густой листвой; оно показалось ему самым надежным убежищем. Но именно туда и ударила молния. В итоге, кроме переломов руки и ноги, он получил еще и контузию, последствием которой стала временная потеря слуха. Парень постепенно приходил в себя и общался с соседями посредством ручки и листков, на которых он здоровой рукой писал вопросы. Там же ему писали ответы. Разговаривать он мог, но соседи по палате, в первый раз услышав его ор, быстро написали ему, что он-то себя не слышит и может думать, что его "шепот" так же воспринимается и остальными, а на самом деле он ревет, как раненый слон. Поэтому лучше развивать навыки письма и чтения, чем надрывать свои голосовые связки и их барабанные перепонки.

Звали бедолагу Юрой. Он очень мучился от того, что вынужден торчать на больничной койке на растяжках, да еще и каждую мелочь приходится просить, не сказав два слова, а сочиняя опус на бумаге. А просил он много и часто. То позвать медсестру, то подать ему что-нибудь из еды, то купить газету, то принести судно. А еще – он много пил. Хлебал соки и минералку просто бутылками, и зачастую выпивал свои запасы раньше, чем ему их восполняли. Поэтому, как-то раз, когда его закрома опустели, он протянул Андрею листок, на котором была изложена просьба дать что-нибудь попить. Андрей, у которого все подкроватное пространство было завалено "Слайтом", выделенным ему от щедрот родным коллективом и заказчиками, налил ему своего любимого – вишневого. Юра кивком поблагодарил, взял стакан и жадно припал к нему, но после двух глотков вдруг закашлялся и вернул стакан Андрею. Потом взял блокнот и написал: "Такую дрянь пить не могу".

Это был первый человек, которому не понравился новый чудо-напиток. В ходе переписки выяснилось, что Юра, как человек, выросший и живущий в деревне, отдавал предпочтение всему натуральному, а в силу своего оторванного от мира жития о "Слайте" вообще ничего не слышал.

Ну, не нравится ему, и ладно. Пусть продолжает пить свою минералку. Как говорится – дело вкуса. И все бы это забылось, но через день к Юре вернулся слух. Вернулся неожиданно. Просто утром, проснувшись, он вдруг издал привычный ор, только теперь орал он о том, что "во, блин, я начал слышать"! И тут же осекся. И заговорил уже нормальным голосом, извинившись за крик радости. И всем стало ясно, что слух к нему действительно вернулся.

По телевизору шли утренние новости. Юра, соскучившийся по звукам, жадно вслушивался в каждое слово диктора, не забывая при этом потягивать свою минералку. Не перестал он ее пить и после начала рекламного блока. Но когда с экрана пошла реклама "Слайта", он подозрительно принюхался к минералке и начал вертеть головой. Взгляд его упал на Андрея, который дул свой вишневый под звуки их совместного с Толиком творения. Юра нервно облизнул губы и как-то очень застенчиво попросил:

– Слышь, друг, дай еще раз попробовать. – И он протянул Андрею свой стакан, вылив из него минеральную воду в утку.

Тот кивнул и наполнил стакан вишневым "Слайтом". Юра понюхал напиток, попробовал – и осушил почти залпом.

– Ого! – удивился Трошкин. – То писал, что гадость несусветная, а теперь хлещешь ее, как напиток богов.

– Сам удивляюсь! В жизни бы не пил такое, а сейчас почему-то так захотелось, прямо хоть умирай. И вкус у него в этот раз классный! Деваха с экрана заразила... Он действительно обалденный!

 

* * *

 

Андрея Трошкина выписали на следующий день, а Чиркова – через неделю. Анатолий вышел на работу, и поехало: заказы, поставки, договора, партнеры, переговоры, проценты, отчеты. Ну и конечно, вечера в "Розе ветров". Старые друзья, пиво, новые "киски" Олега, тяжелая голова поутру. Все это позволило на время отодвинуть воспоминания о Меере, неудавшемся эксперименте, несбывшихся мечтах и еще о чем-то, чего сам Чирков не мог сформулировать.

Это было чувство без точного определения, зов в ту область сознания, которая оставалась недоступной, и только во сне дверь в эту темную комнату чуть-чуть приоткрывалась. И хотя видно ничего не было, но через эту щель проникал в душу какой-то ветер, тревоживший неясными образами, событиями и звуками. Наутро все забывалось, кроме чувства легкой тревоги и досады на самого себя за то, что разум не может удержать в памяти что-то очень важное. И было еще неудовлетворенное любопытство, которое, вероятно, тревожило больше всего.

С Андреем Трошкиным Анатолий время от времени общался по телефону, а потом тот заявился на фирму к Чиркову во время обеденного перерыва.

– Как дела? Работа еще не достала?

– Не спрашивай! Просто крыша едет. Не тяну я такого темпа... И голова еще дает о себе знать. А ты чем дышишь?

– Я? Полной грудью, конечно! Старина, тут после контракта со "Слайтом" такие дела пошли! Думаю, даже круче чем у вас. Васильич, мой шеф, забурел совсем. Он ведь за ту рекламу отхватил главный приз на ежегодном конкурсе. Вот так! Ну, и размахнулся на солидных клиентов. Заказов надавал – кучу. Но то, что мы создаем – ерунда полная. Понимаешь, нет у нас в отделе гениев. Талантливые ребята, конечно, но таких везде хватает. А тут еще все бояре денежные, которые к нам подкатываются, взяли привычку требовать, чтобы ролики были не хуже, чем у "Слайта". Потом слюной брызжут, недовольны, но утешаются тем, что ролик их продукции "от Сигмы". Это теперь почти как костюм "от Версаче". Ну, а мне больше всех достается хлопот.

– Это еще почему?

– Слушай, давай-ка пойдем, попьем кофейку.

Анатолий согласился и они направились в кафе напротив.

– Так вот, Толян, – продолжил Андрей, – Васильич наш одно время на меня большие надежды возлагал. Ну, оно и понятно – авось, еще какой-нибудь шедевр рекламного искусства подкину... Обхаживал меня и так, и этак. Премии большие сулил, проценты, все условия предлагал создать, свободный график работы. И вообще готов был исполнить любой каприз, только бы я творил. Я дергался, конечно, как мог, но понимаешь, не Моцарт я... Аранжировки – это я могу; идеи, ролик – могу, а вот музыку хорошую, а не каких-нибудь три попсовых сладеньких аккорда – не могу.

– Так тебе что, помочь нужно?

– Честно говоря, да. Но есть у меня к тебе еще и одно предложение интересное. Не хочу тебя использовать.

– Да ты что, Андрей, мне же в удовольствие!

– Тебе, может, и да, а мне неудобно играть на твоей доброте и дружеских чувствах. Вот если бы ты еще и деньги на этом зарабатывал, тогда другое дело. Кстати, платят у нас прилично. Шеф – мужик доставучий, но не жадный.

– Ты что, агитируешь меня поменять работу и перейти к вам? – Толик засмеялся, представив себя в роли рекламщика.

– В общем... Ну, да. Пойми ты – в деньгах ты только выиграешь. Ну, и мне показалось, что нравится тебе это дело – музыка, в смысле... – Трошкин опустил глаза.

– Ох, Андрюха, чувствую я, что ты чего-то не договариваешь. Давай все начистоту, и чтоб я поверил.

– Ну, если начистоту, то Васильич тут начал на меня давить. Ну, а у меня застой творческий какой-то. Как говорится, не знал, да еще и забыл. Ну, и сдался я, Толян. Не смог ему врать и рассказал, как дело было. И получается ведь, что мелодию-то ты придумал. Я ее обработал только. Удачно, правда, обработал, скромничать не буду. Но все равно, автор – ты. Ну, и пообещал ему, что постараюсь привлечь тебя к сотрудничеству, а может и совсем к нам переманить. И житья мне не стало.

– Ну, ты даешь, старик! Ты представляешь себе, как я похерю все годы работы, которую знаю досконально, и начну заниматься делом, которого не знаю совсем? Это же абсурд!

– Все ты умеешь! И нравится тебе, кроме того, заниматься сочинительством. Сам говоришь: "в удовольствие". Тем более, что работать мы будем в паре. Я такое условие шефу поставил.

– Ну, молодец! Еще меня не спросил, а шефу своему уже продал заочно, и условия оговорил. Ну, Андрюха, ну, жук! А говоришь "не хочу пользоваться твоей добротой". Аферист ты – вот ты кто!

– Да мы с тобой такую компашку вдвоем составим, что земля дрогнет! Ну, попробуй хотя бы. Не захочешь продолжать – черт с ним, останешься в своей конторе и будешь пожизненно торговать станками и моторами.

– Ну да! Мне что, в третью смену к вам подрядиться? После работы, ночью?

– Я все продумал уже. Берешь на неделю больничный, пробуешь, а там – решаешь. Я вот тебе и справочки припас. Заметь, справочки настоящие, без даты только. С диагнозом, и оттуда, где мы с тобой лежали.

– Не понял! Ты что, натырил там втихаря справок, пока врачи храпели после твоего коньяка?

– Фу! Не "натырил", а выменял у нашего лечащего врача, и не тогда, а сегодня, по взаимовыгодной договоренности.

– Ну, ты аферюга! – повторил Анатолий.

– Так ты согласен? – В голосе Андрея сквозила надежда.

– Подумаю. Вечером созвонимся. После девяти. Может и надумаю. Аферюга! – Чирков взглянул на часы. – Ничего себе! Я уже десять минут как должен работать! Все, спасибо за кофе. Я убежал. До вечера.

– Счастливо. Думай!

За полторы минуты, которые понадобились, чтобы добежать до офиса, Анатолий понял, что завтра он "ляжет в больницу на профилактические процедуры".

 

* * *

 

Рабочая обстановка в ТРК "Сигма" мало чем отличалась от обстановки на фирме Чиркова. Та же суета, приходящие и снующие весь день туда-сюда люди, только торговали здесь не промоборудованием, а идеями и образами, воплощенными в видеоролики и ролики музыкальные. Маленькая копия Голливуда местного разлива.

Актеры, стилисты, режиссеры, операторы, техники– осветители, гримеры – здесь были все профессии, которые задействованы в шоу-бизнесе. Пробы проходили юные амбициозные модели, мечтающие о славе, и бывшие маститые актеры театров, по разным причинам оказавшиеся не у дел. Над дверями комнат-студий то и дело загорались надписи: "Не входить! Идет запись". А на вечерних и утренних пятиминутках "доставучий, но не жадный", как характеризовал его Андрей, начальник рекламного отдела "Сигмы" Марьин Дмитрий Васильевич, или просто Васильич, беспокойный мужчина с подвижным лицом, распекал нерадивых сотрудников. А особо ленивых – обещал "выгнать к чертовой матери на улицу, играть в переходах метро". Это относилось ко всем, даже к операторам и гримерам, которые и играть-то не умели ни на чем, кроме видеокамер и лиц снимающихся актеров.

Анатолия Васильич удостоил десятиминутной беседы, смысл которой сводился к следующему: "Очень рад, наслышан, – взгляд на Андрея, – творите, создавайте. Как умеете – слышал, как получится – увидим. Подробности у Трошкина, – опять взгляд на Андрюху, – условия создадим. С оплатой – не обидим, по результатам, конечно". Вот и все. И умчался на переговоры с очередным важным клиентом.

А создавать было что. На рабочем столе Андрея в творческом беспорядке были разбросаны видеокассеты пробных роликов и распечатки предлагаемых сценариев. И все это надо было озвучить. Не важно, пройдет этот ролик в эфир или будет отвергнут, но работать нужно было над каждым.

Для начала Анатолий предложил систематизировать задания, чтобы легче было разбираться, чего от них ждут. Работа эта заняла половину первого рабочего дня, но польза была несомненная. Вот что у них получилось:

1. Косметические средства: духи, помады, тушь, дезодоранты и прочее. В основном – женские. Ассоциация – уверенность в себе, сознание своей желанности и привлекательности.

2. Бытовая техника: аудио-, видео-, телеаппаратура, мобильные телефоны, стиральные машины и прочее. Ассоциации – неопределенные.

3. Лекарства, медицинские услуги и средства гигиены. Ассоциации – ощущение здоровья, силы, свежести, душевного подъема, прилив бодрости.

4. Банки и ломбарды. Ассоциации – чувство защищенности и, наверное, жадности.

Определять ассоциации было идеей Анатолия, для того, чтобы подобрать мелодию соответствующего настроения. С ассоциациями удобнее работать. Сразу понимаешь, какие чувства должна вызвать реклама у зрителя.

Потом настал черед выбора темы. Решили начать с косметики и парфюмерии. Правда, здесь были нестыковки. Дело в том, что пробники видеороликов были сняты, что называется, "от фонаря". Сплошь и рядом позировали молоденькие красотки, улыбающиеся во весь экран накрашенными губами. Они шли куда-то по улице, отдыхали, ели, ехали на "мерседесах", пили коктейли и тусовались в клубах. Но во всем этом не было никакой привязки к цели, к назначению товара, который должен быть показан привлекательным. А значит, не было никакого смысла.

Нельзя сказать, что Трошкин был доволен этим резюме. Он все никак не мог взять в толк, почему, например, эта "рыжая" не может быть лицом дезодоранта "Frash".

– Ну, посмотри, – доказывал он Толику, – в ней есть все, что нужно. Это же настоящий огонь в юбке! Мимика, темперамент! А как она движется! А какой у нее взгляд похотливый! Мечта, а не женщина! Добавить сюда немного зажигательного темпа – что-нибудь латиноамериканское – и все! Клиент наш.

– Ну, и чего ты хочешь добиться этой рекламой? – возражал Анатолий. – Танцы домохозяек перед телевизором? Или того, чтобы их мужья бежали, припрыгивая, онанировать в туалет, вспоминая рыжую телку с похотливым взглядом?! Нет. Тут нужно совсем другое.

– И что же?

– Нужно, чтобы любая женщина после просмотра рекламы – пусть не любая, а хотя бы каждая пятая, – почувствовала, что именно этого "Frash" ей не хватает для того, чтобы мужики начали ложиться штабелями у ее ног. Чтобы бойфренд молоденькой не пялился на ее грудастую подругу. И чтобы муж домохозяйки, придя домой с работы, не требовал ужин и сразу садился смотреть футбол. А чтобы он, хлопнув себя по лбу, мчался за цветами к ближайшему киоску и, вернувшись с огромным букетом, поднял свою благоверную на руки и отнес на кровать, которая уже, наверное, остыла за несколько лет. Я же не зря рассказывал тебе про ассоциации. И самое главное. Ролик надо сделать универсальным. И если один клиент, например, дезодорантщик, отказывается, то мы переделываем его для духов, для теней, для чего угодно! Добавив фрагменты и оставив основной костяк. И вообще, я бы начал с музыки. А "рыжая" может рекламировать только саму себя и то, как ей весело живется.

Примерно то же было сказано и про другие ролики. После долгого спора Андрей, наконец, сдался:

– Пусть будет по-твоему. С музыки, так с музыки. А дальше будем нагибать операторов с режиссерами. Давай перекурим и приступим.

Они вышли в коридор, который был и курилкой одновременно. Там, на стульях вдоль стен, сидело множество людей. В основном это были сотрудники "Сигмы", а также девушки от шестнадцати до тридцати лет. Последних, впрочем, к девушкам причислить можно было с большой натяжкой.

– Андрэй! Прывэт! Как дэла? – молодой парень с приятным лицом, стоящий возле группы девчонок, махнул им рукой.

– Здорово, Рустем, – ответил Андрей. – Ты, я смотрю, освоил новый вид съемки "без камеры".

Трошкин пожал руку кавказцу и обратился к Толику:

– Знакомься, это Рустем, наш оператор. Снимает девушек без камеры даже лучше чем с ней, хотя и на камеру пока никто не жаловался. А это – наш новый сотрудник, будет заниматься со мной озвучкой.

– Анатолий, – Чирков протянул руку.

– Очень прыятно. Рустем, – кавказец улыбнулся. – Сдэлаэм сегодня просмотр этим красавицам? – Он подмигнул, чтобы видели только Андрей с Анатолием.

– Я бы с удовольствием, – ответил Трошкин, – но работы столько, что к вечеру меня хоть самого "просматривай". Вот, вдвоем разгребать будем. Как двинется дело, так и "просмотр" можно.

При слове "просмотр" девушки захихикали – видно, поняли, какой "просмотр" им хотели сделать. Но у них скромность, наверное, была не в чести, не пробьешься с ней никуда нынче, особенно в рекламу и шоу-бизнес. А знакомство с сотрудниками телекомпаний могло пригодиться. Ну и, ясное дело, "шампань-конфэт", о которых упорно упоминал Рустем, почти каждая девушка любит.

Девицы окидывали их оценивающими взглядами, улыбались, но в компанию не набивались, ожидая, что молодые люди сами догадаются. А молодые люди, с трудом сдерживая смех, докурили и отправились назад, к вороху неозвученных роликов.

– Ничего девочки, – заметил Анатолий, когда двери за ними закрылись.

– Да, ничего. Но ты еще и не такое увидишь. Они тут почти ежедневно тусуются. В принципе, из них для съемок и выбираем, иногда.

– А выбирает кто, Рустем?

– Да нет, конечно же! – Андрей рассмеялся. – Рустем выбирает для себя, на вечер. Любит он очень это дело. Ну, ясно, южный человек, "гарячый кров, панымаишь"? Девок срезает на раз. И язык подвешен как надо. Ну и вообще, парень ничего. Снимает красиво. Вот только ни одной новой попки пропустить не может. Ну, ладно, давай поработаем, что ли?

Однако поработать не получилось. Анатолий пытался представить, как должна звучать уверенная в себе красивая женщина. Надо было поймать мотив. Найти основное звучание, такое, чтобы и с закрытыми глазами было ясно: вот она – мечта любой женщины, ее суть, ее достоинство и привлекательность – рядом. Протяни руку, примерь на себя. И любая серая мышка – уже королева.

Но сосредоточиться было очень трудно. Мешали голоса, хлопанье дверей в студии и топот. Все эти звуки спугивали ноты, которые летали над ним, как осторожные птицы над деревом. Вот ветер зашуршал в кроне, треснула ветка, и вся стайка порхнула в высоту, так и не успев опуститься на ветки. Так и кружат тревожно, не садясь и не начиная свою песню. Слава Богу, хоть Андрей не стоял над душой, а, надев наушники, сидел у компьютера и делал выборку из разной музыки для другого ролика.

Толик выпил чашек пять кофе и раз десять выходил курить, возвращался, садился, закрывал глаза и думал, представлял... Но в голове был сплошной сумбур. Из хаотично наигрываемых им на синтезаторе аккордов ничего нельзя было составить, разве что блатняк какой-нибудь...

Так прошла вся вторая половина дня, а он так и не продвинулся ни на шаг.

– Ничего, Толян, – сказал Андрей, когда они спускались по лестнице, – утро вечера мудренее. День был тяжелым, вот и все. У меня часто так бывает. Сидишь, как пришибленный, и ни одной мысли в голове. Вот поспишь, а завтра, даст Бог день, даст и идей. Может, по пиву?

– Давай. Только скромно, а то завтра я полдня буду наигрывать тебе "привет с большого бодуна" в разных вариациях.

– Видел? Рустем таки увел тех двух блондиночек! Ох! К ним бы сейчас на хвост упасть. Да, видно, он втихую пораньше смылся, пока Васильича не было. Кстати, о Васильиче. Знаешь, чем выгодно твое положение?

– Чем?

– Да тем, что если ты забьешь на все, и ничего у тебя не выйдет, то нагоняй дадут мне. Ты же, как вольный художник. Есть вдохновение – твори, сочиняй. Нет? На нет и суда нет! А мне по-любому пистон вставят, если сроки сорву. И за тебя, и за меня. Ну, да ладно. Ой, не будем горюваты, будем налываты!

Они устроились в тихом кафе на окраине парка и начали наслаждаться вечерней прохладой, усиливая ощущения прохладой свежего пива. Андрей рассказывал о своей работе, вспоминал разные приколы, которых в рекламном отделе было немало, говорил о людях, с которыми Толик сталкивался за этот день. Чирков рассказывал о своей фирме, о бывшей семейной жизни... В общем, получился этакий нормальный разговор "за жизнь". Усталость и пиво быстро их разморили. Уже стемнело, но уходить не хотелось. Сидеть бы вечно за этим столиком, с этим пивом, смотреть, как в осеннем небе загораются звезды, и как величаво выплывает из-за крыш полная луна. Красавица–луна, далекая и манящая. И говорить, и шутить, и мечтать, глядя в ночное небо и слушая тихую ненавязчивую песню Каас "Мадемуазель танцует блюз"...

 

* * *

 

В девять Толик был уже в "Сигме". Похмелья не было, разве что чувство легкого недосыпа да небольшая тяжесть в голове. Гораздо хуже, что кроме тяжести в ней не оказалось ничего. Ни одной мысли о ролике, ни единой нотки. Он даже с тоской начал подумывать о том, не свалить ли ему отсюда, пока не обделался по полной программе. И удрал бы, если бы не Андрюха. Стыдно потом будет в глаза ему смотреть...

Час прошел в созерцании облаков, плывущих в небе за окном. Пора было сменить обстановку, и он взял сигарету и вышел в коридор, решив не отрывать Андрея от работы. Тот опять сидел в наушниках перед компом.

В коридоре он застал повторение вчерашней картины. Девочки, обсуждающие подруг, и свежие сплетни, курящие видеорежиссеры и кавказец Рустем возле того же окна и с теми же девушками. И они все так же смеялись над его акцентом. Хотя аварец – далеко на грузин, но приколы в акценте у них одинаковые: "дэвушка, панымаишь, савсэм, тарэлька, сол"... Чирков кивнул Рустему и остановился возле соседнего окна, опершись о подоконник. О работе не хотелось думать и он наблюдал за происходящим в коридоре. Разглядывал девушек, их одежду, ножки и прически. Все такие разные и все чем-то похожие. Наверное, манерами.

С шорохом открылась дверь лифта. Он увидел, как изумленно вытянулись лица замолчавших вмиг оператора-дагестанца и остальных мужчин, куривших и просто проходивших по коридору. И тут Толик услышал, или, скорее, почувствовал ритм, и в унисон ритму застучало сердце. Или это было биение сердец всей мужской половины "Сигмы"? Потому что от лифта по коридору, с ленивой грацией пантеры, шла ОНА. Он еще не видел лица и фигуры, не успел даже повернуть голову в ее сторону, но уже знал, что приближается Та Самая Женщина. Мягкий, приглушенный стук каблучков звучал как-то по-особенному. Ее походка была легкой и почти невесомой. А ритм все усиливался. Он нарастал как вступление к прекрасному танцу. Надо повернуть голову. Осторожно, чтобы не спугнуть чарующие звуки. Медленно, почти не дыша...

Вот она! На вид лет тридцати пяти. Голова гордо откинута, изгиб талии, обтянутой розовой нейлоновой майкой, просто ошеломляющий. Темные прямые волосы ниже плеч, расчесанные на прямой пробор. Блестят, пышут здоровьем так же, как и матовая кожа лица, чистая, без единого изъяна. Прямой аккуратный нос. Такие можно увидеть на древнеримских монетах или у античных статуй. Лицо без косметики, выделяются только розовые, чуть приоткрытые губы. Маленькая белая сумочка небрежно перекинута через плечо. Светлые брючки-клеш свободно колышутся с легким шорохом, внося свою лепту в музыку ее движения. Спокойные изумрудные глаза с легким презрительным прищуром глядят прямо перед собой, не замечая окружающих. Не замечая восторженных взглядов мужчин и завистливых взглядов молодых девочек-моделей.

В голову Анатолия ворвалась безумная мелодия – мелодия Женщины. В ушах зашумело, и очертания реальности стали зыбкими, как летний раскаленный воздух. Мелодия глаз, походки, шуршания брюк и запаха дорогих духов продолжалась. Все вокруг как бы перестало существовать. Все ощущения и чувства сфокусировались на этой гармонии женственности и достоинства.

Откуда-то издалека донесся голос Рустема:

– Слушай, такой дэвушка, богиня прямо! Красавыца, на съемкы прышла, да? Давай, сныму тэбя, хочешь? Как раз такая жэнщына мнэ нужэн для ролик!

Насмешливо-надменный изумрудный взгляд, прямо в лицо дагестанцу. Тот силился не опустить глаза, подавленный мощнейшей силой двух зеленых потоков света. Лицо его начало заливаться краской.

– Знаешь, мальчик, я сама могу тебя снять. Потом, если не испугаешься.

Голос мягкий, но властный. Царица Пальмиры Зенобия снизошла до распоряжения своему слуге. Клеопатра приказала рабам поднять носилки и трогаться в путь. Голос, способный подавить любого мужчину в один момент. А она уже плывет дальше, оставив смущенного оператора и тут же забыв о его существовании.

Теперь Анатолий смог оценить ее фигуру со спины. Прямые плечи, тонкая талия. Бедра рисуют восьмерку. Нет, это не восьмерка, а знак бесконечности. Бесконечности магнетизма взрослой самки, знающей себе цену. В волчьих стаях такие иногда становятся вожаками вместо самцов. А в прайде львов эта самка всегда первая. Она отдастся только сильному, а слабого отвадит одним грозным рыком или мощным ударом лапы. Таким самец вообще, может быть, не нужен. Только когда сама захочет. Но уж если захочет, то соперниц у нее нет. Тускнеют, сжимаются они. Опускают глаза в землю и хотят стать невидимыми. Потому что лучше быть невидимой, чем отвергнутой самцом и высмеянной победительницей. Все тело ее кричит: "Куда вам до меня, малолетки смазливые?! Не стойте на пути!". Хищная грация, опасная прелесть Багиры. Не каждый мужчина решится заговорить с такой первым, а тех, кто сможет продолжить разговор после ее ответа – и того меньше. Вот как Рустем сейчас.

Толику уже не нужно было рассматривать женщину. Он ее слышал. Ритм шагов наложился на вибрацию бархатного голоса. Легкий звон сережек сплелся с тихим, чарующим шорохом волос. Здоровая самка, вне конкуренции. Исходящие от нее вибрации пели об этом. Кто-то назвал это "запахом женщины", для Чиркова же это были звуки женщины, мелодия женщины. Здесь не было страсти, но чувствовалась мощь. Не было желания мужчины, но был огромный сексуальный потенциал, свернутый в тугую спираль, которая может развернуться по желанию хозяйки. И напряженная вибрация этой пружины тоже была слышна Анатолию.

В общем-то, мелодия была готова. Все, что нужно. Не забыть бы все это, пока добежишь до компьютера. Толик подождал, пока Артемида войдет в кабинет шефа – уверенно, без стука и заглядывания внутрь, и кинулся в студию, удерживая в памяти все то, что звенящим водопадом накрыло его на пути богини.

Ему понадобилось всего десять минут, чтобы записать основную тему. Пальцы бегали по клавишам без запинки, аппаратура была включена на запись. Потом Андрюха обработает, подберет нужные в каждом пассаже инструменты, почистит и дополнит. Но основа уже была. Музыка лилась мощным потоком. Никакие посторонние звуки не казались помехой. Им просто не было места, все они существовали где-то на третьем плане, далекие и неслышные. Весь мир крутился вокруг Нее и Ее вибраций. Они обрушивались на Чиркова от дверей, от стен, из окон и от всех предметов в комнате.

Потом море отхлынуло, и у Толика снова начала кружиться голова. Это было похоже на сильное опьянение, которое началось там, в коридоре, а теперь отпускало. Мозг перестраивался с фантазий на реальные звуки. Он был уверен, что все произошедшее было вызвано разыгравшимся воображением – или вдохновением. Стало душно. Он открыл окно и подставил ветру разгоряченное лицо. Внизу хлопнула дверца автомобиля и тихо заурчал мотор. Он посмотрел, как отъезжает красная спортивная машина. Конечно же, это уезжала Она, оставляя окружающий мир в тишине.

Трошкин был настолько восхищен мелодией, что сразу отбросил в сторону начатую им работу и принялся доводить до ума творение Анатолия. Хотя тоже, наверное, чувствовал, что электронные навороты не смогут привнести туда ничего нового. Так, кое-что улучшат, кое-что замаскируют...

 

* * *

 

– Ну почему ты все хочешь усложнить? – Андрей нервничал. Он только что был на ковре у шефа, получил очередную выволочку за медленную работу и рвался в бой. – Пойми, не можем мы снимать видеоряд для музыки! Никто так не делает. Никогда! Всегда было наоборот: съемка, а потом озвучка. Да у нас и девчонок этих отснятых пруд пруди. Какие хочешь – всех мастей и фасонов и в разных позах: ходят, сидят, плавают, одетые и голые. Ну чем тебя эти телки не устраивают?

– Да именно тем, что они "телки". А здесь нужна Женщина! Такая, как Та. Или хотя бы как четверть Той.

– Ты чего? Подвижка мозгов случилась? Ну, увидел ты девчонку... пардон, женщину. Ну, посетила тебя муза. Ну, сделал классную вещь. Но не стоит из-за этого ломать всю работу. Я этой тел... женщины не видел, но не представляю, что там может быть такое, чего мы не найдем в нашем коридоре!

– Андрюха, – Анатолий подвинул товарищу стул, – присядь, а я попробую тебе все внятно объяснить. Я, конечно, не рекламщик. Снимать совсем не умею, сценарии не сочиняю, актеров не подбираю, но скажу тебе, как зритель, как обыватель и обычный потребитель. Ты поверил бы, если бы увидел, как на экране корова гложет мозговую косточку или пингвин поет жаворонком, а жаба мчит по степи резвым галопом? Представь это, включи фантазию. Представил? Так же нелепо будут выглядеть все эти девушки под звуки нашей музыки. Это – не их музыка. Это будет галоп жабы, и никто не поверит. Эффект будет таким же, если мы, например, отловим бомжа и снимем его в ролике "Frash". Ни лучше и не хуже. Соответствие и правдоподобие – вот что нам нужно!

– Да... Излагаешь ты, как Станиславский. Только к Васильичу за разрешением на новую съемку мне идти, а меня он только что отпинал ниже спины и повторять это мне совсем не хочется. Можно просто подойти к Рустему. Но, видишь ли, все девочки за съемку хотят денег. Не будут они, модели, блин, сниматься из любви к искусству! Из своего кармана, что ли, платить? По пятьдесят баксов за час съемки! Кстати, снимать-то ты кого собираешься? Ведь выбор все тот же – девочки, которых присылают из агентств или которые приходят сами, а профессиональную актрису мы точно по деньгам не потянем. Да и времени у нас нет.

– Слушай! А давай я к шефу схожу! Я – человек новый, а то и вовсе временный. Мне все как с гуся вода. Вот отнесу ему сейчас, чего мы тут налабали. Как бы за советом приду, а потом, если понравится ему, уже подъеду с этой проблемой. А? Как ты думаешь?

– Ну, может и прокатит. И уволить тебя не уволишь, и денег не лишишь, потому как пока не заработал. Так, может, пескоструйку моральную устроит, чтобы знал свое место, ну, а в лучшем случае, к режиссеру отправит за помощью. Не знаю, поймет ли он твою концепцию про скаковых жаб, но сходи. Попытка, как говорится, не пытка. Иди, родной, кабинет знаешь...

– Подожди. Есть у меня одна идейка. Найди Рустема...

 

* * *

 

Говорливому дагестанцу не составило большого труда узнать у молоденькой секретарши Марьина все, что она сама знала об утренней посетительнице шефа. На таких женщин обращали внимание не только мужчины, но и другие женщины, а Танюша была в курсе почти всех дел начальника. И, конечно, не могла отказать в разглашении этой, совсем не секретной информации, обаятельному джигиту.

Вот что поведал Андрею и Толику их лазутчик:

– Пантэр этот сладкый зовут Вика. Виктория Сергеевна Гальперина. Это очэнь важный клыент Васылыча. Размэщает заказ на рэкламу итальянской космэтики "Джули". Она – прэдставытель этой фырмы у нас. Богатый жэнщин, уважаэмый. Васылыч над нэй трясется. Она хочэт размэстыть свой ролык, которого ищо нэт, в прокат у нас на полгода. Космэтыка тоже дорогой. Всакие крэм от морщин, от растяжек, омолажывающие мази и так далэе. Таня дала мнэ адрэс ее фырмы. Это всо.

Узнав, что женщина, которой они хотели предложить сняться для рекламы – обеспеченный человек, да еще и важный клиент их шефа, Андрей решил поставить крест на этой безумной, с его точки зрения, затее. Боязнь разозлить Гальперину дурацкими просьбами и вызвать негодование Марьина была настолько сильной, что он наотрез отказался от продолжения "глупой авантюры", как он назвал идею Толика уговорить Викторию Сергеевну на съемку.

С самого утра Чирков направился в офис фирмы "Виктория". Охранник, узнав, что он сотрудник рекламного отдела ТРК "Сигма", сказал, что Гальперина должна вот-вот подъехать и предложил подождать в холле.

Ожидание затянулось на долгий час, во время которого Чиркова терзали сомнения – получится ли у него задуманное или его затея с треском провалится.

Он уже был готов уйти, когда увидел через стеклянную дверь, как на стоянку въехал красный спортивный "мицубиси" Гальпериной, а через минуту и сама она вошла в двери, предусмотрительно открытые охранником.

– К вам посетитель, Виктория Сергеевна, из "Сигмы".

– "Сигма"? Вы по поводу рекламного ролика, за материалами?

– Да. – Анатолий решил соврать, чтобы потом, наедине, объяснить настоящую причину своего визита.

Она направилась к лестнице, бросив ему через плечо:

– Пойдемте.

Поднимаясь за ней, Анатолий старался не смотреть на манящие ягодицы. Такие женщины обычно остро чувствуют направленные на них похотливые взгляды и это их бесит. Не может царица позволить простому смертному коснуться ее, пусть даже глазами. Он изучал перила, отделку стен и мраморные ступеньки, но нос все равно улавливал тонкий аромат ее духов, а в уши опять стучались ее вибрации.

Гоня от себя все это, он пытался представить предстоящую беседу. Главное, не стушеваться и успеть сказать то, ради чего он пришел, до того как она пошлет его подальше. А эта может послать. Очень быстро. А потом – звонок шефу: "Присылаете идиотов, отвлекаете от дела, порют чушь". О том, что будет дальше, думать не хотелось. Бедный Андрюха. Сидит себе сейчас на работе и не знает, что судьба занесла над ним свою бейсбольную биту. Но дороги назад уже нет. Он идет на их общую с Андреем Голгофу, которую сам же и сотворил. Так прочь панические настроения и слабость! Либо у него получится, либо в этой жизни он мало чего стоит.

Задумавшись, Чирков чуть не врезался в нее, когда Гальперина остановилась. Поворот ключа, еще один – и дверь кабинета открылась.

– Проходите, молодой человек, присаживайтесь, – кивнула она на стул, не поворачивая головы. – Что именно вас интересует о линии "Джули"?

Или сейчас – или будет поздно. Раз, два, три, вдох, выдох...

– Виктория Сергеевна, меня не интересует информация о "Джули". Я пришел лично к вам. И по другому вопросу.

– Да? – она, казалось, впервые заметила его. – Это интересно. Вы не от Марьина?

– Виктория Сергеевна, – Чирков старался выдержать ее взгляд и не отвести глаза, хотя очень хотелось, – я действительно работаю в "Сигме", у Марьина. Временно, может быть. Но нашел я вас сам и к Дмитрию Васильевичу мой визит не имеет никакого отношения. Все дело в вас. Умоляю, уделите мне десять минут, выслушайте, а дальше решайте, выгнать меня или нет.

Из глаз Гальпериной исчезло презрение, уступив место удивлению и любопытству.

– Ну, если десять минут, то я вся – внимание.

Конечно, накануне Анатолий десять раз продумывал разговор до мелочей. Все слова и интонации, какими можно заинтересовать женщину, у которой есть все. В голове зрели всевозможные вычурные фразы и цветные аллегории. Но сейчас, когда ее зеленые чарующие глаза, казалось, сканировали его душу, все заготовленные мысли улетучились. Ему вдруг невыносимо захотелось, чтобы она знала всю правду... ну, почти всю. Начиная с его первого дня в "Сигме". И его прорвало. Чирков старался передать не столько факты, сколько эмоции. Все ощущения, которые он испытал, когда увидел Викторию, идущую по коридору, и все ассоциации, рожденные его фантазией при виде этой неземной женщины.

Время шло. Лимит был превышен уже троекратно, но слушательница не перебила его ни разу, и ни разу не взглянула на часы. Толик дошел до того момента, когда надо было решиться идти ва-банк и встретиться с ней. Тут зазвонил телефон, Гальперина подняла трубку и сказала ровным голосом:

– Говорит автоответчик. Сейчас, к сожалению, никого нет. Перезвоните через час, – и положила трубку.

С полминуты она молчала, задумчиво глядя куда-то поверх Чиркова, и улыбалась. Улыбалась спокойной умиротворенной улыбкой. Потом встряхнула головой, как бы отгоняя сладкую дрему, и тихо, мечтательно произнесла:

– Знаешь, мальчик, каких только слов я не наслушалась за свою жизнь. Было среди них и много красивых и романтичных, и обжигающих страстью. И просто теплых, родных и дружеских. Но того, что сказал мне ты, не говорил мне никогда и никто. И то, что я это слушаю, доказывает только одно – я счастлива. Я достигла всего, чего может желать женщина. Услышать такое удается очень немногим из нас. И именно потому, что ты не объясняешься мне в любви, а пришел со своей безумной, бредовой идеей – я тебе верю. И поэтому счастлива. А раз ты причастен к этому моему ощущению, я согласна на твое предложение. Я снимусь в этом вашем ролике, хотя большей глупости в жизни еще не совершала. А еще я очень хочу услышать твою музыку. Или, точнее, Мою музыку. Диск с тобой? Если мне понравится...

Как хорошо, что он догадался взять с собой запись, хотя и не рассчитывал на то, что все сложится так удачно. Анатолий выговорил уже все слова и мог в ответ только молча протянуть ей диск.

Виктория Сергеевна вставила его в музыкальный центр и приложила к своим губкам палец:

– Тс-с-с!

Три с половиной минуты – столько времени понадобилось, чтобы передать все то, что он говорил ей в течение получаса, и то, чему не нашлось слов. Да больше, наверное, и не надо было. Когда говорят вибрации, слова не нужны. Они идут прямо в душу, минуя сознание.

Наверное, ей понравилось. Вернулась к началу, включила, снова вернулась... Но в третий раз прослушивать уже не стала. Не поднимая головы, произнесла:

– Да, я буду сниматься. Только при одном условии... – Толик напрягся. – Это должен быть ролик не какого-то там "Flash", а мой, моей "Джули". Я покупаю его у "Сигмы". Я и моя "Джули". Наверное, сам Бог послал тебя, потому что лучшей музыки я, честно говоря, не слышала. И если это будет рекламой со мной и Моей Музыкой, как ты говоришь, то она может рекламировать только мой товар. Согласен?

– Виктория Сергеевна...

– Согласен или нет?! – в ее голосе зазвенел металл.

– Да я и представить себе не мог большей удачи! Как я могу не согласиться?!

– А ты почаще представляй... Зовут тебя как?

– Анатолий.

– Так вот, Анатолий, почаще представляй себе свою удачу. Потому, что ты – талантлив. Это твоя первая вещь?

– Ну, почти. Я помогал сделать ролик "Слайта".

– Так это ты? Талант! Слушай, а ты, наверное, очень скромный, если до сих пор работаешь рядовым звукооператором. Верь в себя, ты достоин гораздо большего, если не будешь бояться. Ну, ладно, лети в свою "Сигму", Толик-Анатолик. Марьину я позвоню сама. Съемка – завтра.

 

* * *

 

Андрей нервно курил в коридоре. Увидев Толика, сияющего как новый пятак, он затушил сигарету и шагнул к нему:

– Где тебя черти носят? На работу опоздал, мобилку отключил, дела стоят. Васильич вызывает нас к себе! Обоих. Уже минут двадцать прошло, а я стою здесь, как дурак, тебя жду.

– Я не отлыниваю. По работе и задержался. Андрюха, все у нас с тобой будет классно! Она согласилась! Ты представляешь?! Со-гла-си-лась!

– Ты что, был у Гальпериной?! Вот дурак! Ты даже не представляешь, какой ты дурак! Ведь Васильич нас в порошок сотрет. Постой... Как согласилась?!

– А вот так. Я же об этом и говорю. Завтра – съемка.

– Не понял. На каком мармеладе ты к ней подъехал?

– И подъехал, и поговорил, и уговорил. Про мармелад потом расскажу. Идем к шефу.

По дороге к кабинету Марьина они встретили секретаршу Таню.

– Ребята, вы что, позамерзали там у себя, что ли? Шеф второй раз за вами посылает. Андрей, ну ты-то должен знать, что и одного приглашения достаточно! Чай не на званый обед идешь, а на ковер. Бегом! Скажете, что работу доделывали, прерваться не могли.

– Танюша, спасибо. Шоколадка за нами.

– Иди, иди, шоколадный ты мой заяц. Как бы не надкусил тебя сейчас злой серый волк, по самые уши.

Марьин сидел за столом и машинально вертел карандаш.

– Явились? Быстро же вы. Или зацепились в коридоре за барышень?

– Дмитрий Васильевич, так работа же. Закончить озвучку надо было. А там как прервешься, так потом заново все начинать придется, – Андрей состроил страдальческую мину. – Вы же знаете, как трудно оторваться, когда процесс идет.

– Какой там процесс? Половой, что ли?

– Творческий процесс!

– Так, творцы, чья идея была к Гальпериной идти?

– Ну, так мы же из самых лучших побуждений... – начал Андрей.

– Моя идея, Дмитрий Васильевич, – прервал приятеля Чирков и даже сделал шаг вперед. – Андрей здесь вообще ни при чем. Он запретил это делать. Но я подумал, что это может быть оправдано в интересах дела.

– Может и оправдано... – Марьин смотрел на него строго, однако, беззлобно, как мудрый старый учитель на нерадивого, но способного ученика. – Но только порядок у нас такой: все, что вы тут изобретаете, сначала должно пройти через мои руки, а я уже сам решаю, что предлагать клиентам. Особенно – таким. А если у меня каждый звукооператор самовольно начнет бегать по клиентам со своими наработками, тут и до анархии недалеко. А анархии я не потерплю. Даже если это "в интересах дела". Ясно?

– Ясно, Дмитрий Васильевич, – потупился Чирков. – Виноват. Понимаю, что подвел вас. Но это все, наверное, от моей неопытности. Обещаю впредь подобных ошибок не допускать.

– Ладно. Как новичка – прощаю. В первый и последний раз. Дисциплина должна соблюдаться. Теперь к делу. Что там у вас за запись? Виктория в восторге, желает сняться в ролике, а потом его купить.

– Вот, – Анатолий протянул ему диск, который слушала Гальперина.

– Ага... – по лицу Марьина было видно, что он доволен. – Что ж, если все пройдет, как намечается, то и премиальные, пожалуй, будут. Ну, а по сценарию идеи есть какие-нибудь?

– Есть, Дмитрий Васильевич, – вступил в разговор Андрей. – Вариантов даже несколько.

Он выдумывал на ходу, потому что идей-то, как раз, наверное, и не было. Но выдумывал неплохо. Что ж, рекламщик, он всегда рекламщик...

 

* * *

 

"Музыка глаз – притягивает, музыка ресниц – чарует, музыка нежной кожи – завораживает, музыка волос – пленит. Ты – лучшая из женщин. "Джули" – это музыка твоего тела. Весь мир у твоих ног, Женщина!".

Впечатление от ролика было просто ошеломляющим. Рустему удалось передать через камеру даже ритм зрачка, подрагивающего в глубине бездонного зеленого озера. Взмах легких ресниц открывает его неожиданно и прекрасно. Взгляд видеокамеры ползет немного вбок, показывая ровные брови. Вот – безупречно чистая матовая кожа лица, темные волосы, спадающие на плечи, идеальная шея... По гладкому плечу скатывается хрустальная капля воды. Это, действительно, венец творения. Средоточие всего прекрасного, что может быть в женщине. Тонкие пальцы ловят солнечный свет, они впитывают его, наливаются этим светом. Камера снова идет вверх. Чуть приоткрытый розовый бутон губ скрывает два ряда жемчужин. Косметическая линия "Джули" может сделать такой любую женщину. Сказка, конечно, но в эту сказку верится легко и сразу. Но главное все же не то, что видишь, и не слова, а волшебство мелодии. Это она заставляет трепетать ресницы прекрасной женщины, она играет ее волосами, она скользит по коже в капле воды, и она заставляет верить, что все это чистая правда.

Заказчица, она же главная героиня этого творения – сияет. Это – ЕЕ триумф.

– Дмитрий Васильевич, хочу сказать, что вы смогли собрать у себя талантливых людей. Они профессионалы высочайшего уровня. Приношу свои поздравления и благодарность. Материальное подтверждение будет завтра. Я думаю, ваши мальчики заслужили хорошую премию.

Вот так. Похвала им всем. Анатолию – творцу музыки, Трошкину – сценаристу съемки и аранжировщику, и дагестанцу-оператору. И с соблюдением субординации, хвалят ведь начальника.

– Спасибо, Виктория Сергеевна! Но вы все равно затмили всех своей работой. Жаль, что не смею предложить вам место модели. Работать с вами – одно удовольствие.

– Приятно слышать, но не забывайте и о своих сотрудниках. А график проката – как договорились.

Когда Гальперина вышла, Васильич обвел довольным взглядом всех троих:

– Ну что, орлы? Премию получите, как только переведут деньги. – Взгляд его задержался на Анатолии. – Ну и как? Надеюсь, что с завтрашнего дня смогу причислить вас к нашему творческому коллективу. Или я ошибаюсь?

Марьин не ошибался. На следующий же день Толик пошел к Артему Ивановичу и написал заявление об уходе. И еще одно – в ТРК "Сигма", с просьбой принять его на работу в отдел рекламы.

Ролик "Джули" вызвал взрыв интереса с момента первого выхода в эфир. Фирма "Виктория" разрасталась не по дням, а по часам – ведь "Джули" стала хитом сезона. Товар, едва попадавший на прилавки магазинов, разметался мгновенно. Оптовики вынуждены были буквально записываться в очередь, потому что спрос в десятки раз превышал предложение. Итальянцы, видя, насколько быстро идет продвижение товара, были очень удивлены. Такого спроса на "Джули" не было нигде, ни в самой Италии, ни в Европе, ни на Американском континенте. Удивлялись они до тех пор, пока представитель компании, специально прилетевший к своему дилеру поздравить с успехом и обговорить, как выполнить выросшие вдруг до фантастических размеров заказы, не посмотрел эту рекламу. Ролик уехал в Италию, а через два дня, уступив натиску темпераментных итальянцев, Гальперина передала им права на его прокат в других странах. Еще через неделю женщины всех континентов уже знали, что наступила эра косметики "Джули". Конкуренции с ней не выдерживала ни одна торговая марка. Альберто Веррини, владелец "Джули", прорвался в десятку богатейших людей планеты. Фирма "Виктория" разрослась и окрепла, а начальник рекламного отдела ТРК "Сигма" Дмитрий Васильевич Марьин потирал руки, предвкушая несомненную победу на всемирном конкурсе рекламы.

Для Анатолия жизнь тоже изменилась, но, конечно, не в таких масштабах. Новая работа вовлекла его в водоворот новых лиц и новой музыки. И хотя успех "Джули" никто напрямую с ним не связывал, окружающие признали его талант композитора. Да и то, что он сумел уговорить сняться в ролике богатую и умопомрачительно красивую бизнес-леди, тоже не остался незамеченным. В том числе – начальством. Ему сразу же дали ставку, что для новичков никогда не делали. Ставку приличную.

И, наконец, он смог осуществить свою мечту о квартире в тихом районе. Здесь, из окна на двенадцатом этаже, можно было видеть поля, пригородные сады и темный массив соснового леса с живительным запахом хвои. А еще – не было более завораживающей картины, чем садящееся в самую гущу леса солнце и редкие облака, подсвеченные красноватыми бликами.

 

* * *

 

Поздний вечер, почти ночь. В пепельнице гора окурков, источающих неприятный запах.

Почему-то запах окурков всегда ассоциировался у Толика с туалетом и с тамбуром поезда. С тем тамбуром, где курят. Где не курят – другой запах. Запах хорошего угля, мазута, дороги и предчувствия нового. А тамбур для курильщиков пахнет уборной, в которой курят, и дым этот въедается в стены и пол.

Окурки надо было выкинуть, но так не хотелось вставать и отвлекаться. Ведь мелодия – вот она, рядом, блуждает вокруг, даря изредка слуху свои малые фрагменты, дразня мозг, пытающийся сложить из этой невидимой мозаики цельный образ, который можно удержать и перенести на нотные строчки или на диск. Встанешь, отвлечешься, и капризная мелодия улетит далеко или рассеется мелкими брызгами.

Анатолий аккуратно, медленно приоткрыл окно и вдохнул ночной летний воздух. Недавний дождь очистил его от пыли и смягчил жару, даря ласковую свежесть всему живому. Вот опять обрывок мелодии – нота спокойного блаженства, вот еще один – измученный дневной жарой город излучал эти ноты стенами домов, асфальтом улиц, редкими деревьями, кустами жасмина, цветами на клумбах, спящими авто и ветром. И, конечно, звездами – яркими, спокойными, незыблемыми в течение миллионов лет. Все звуки разные, но они схожи между собой. Именно тем, что дышат покоем, расслабляют и убаюкивают. Звуки сплетаются друг с другом и вот, наконец, есть первый готовый аккорд. Он записан и уже не улетучится.

Но этого мало. Нужно еще много кусочков мозаики, чтобы получить единое целое.

Вот еще один звук. Сначала только звук, а уже потом ощущение. Это кошка, которую он подобрал у магазина, замурлыкав, мягко запрыгнула на колени. В ее мурлыканье появились новые нотки, когда рука Толика легла ей на голову и начала гладить. Кошка – генератор эмоций. Когда она довольна, то дает понять это сразу и, наверное, потому человек любит ее еще больше. Именно за вибрации покоя, которые она излучает, мурлыча на руках у хозяина, а не за то, что ее предки спасали урожай от мышей и крыс.

Так, уже лучше... Спасибо тебе, киса, помогла. Теперь еще что-нибудь... Он открыл окно шире. С порывом ветра донесся стук колес далекого поезда.

Толик специально снял квартиру на окраине, где можно было слышать шум поездов. Под этот звук вспоминалось детство. Самые счастливые минуты, когда мчишься в вагоне к чему-то новому и неизвестному, а колеса поют тебе колыбельную. А как спится под их стук! Даже теперь, когда никуда не едешь. Сюда бы добавить еще шум спокойных морских волн, деревьев в лесу и тихое потрескивание костра. А еще стрекот цикад в южной ночи, щебет птиц весной, жужжание шмеля, тихий голос отца, читающего тебе в детстве сказку на ночь и добрый бабушкин смех. Вот она почти готова, мозаика – складывается в картину счастья, где переплелось лучшее из детства и юности, где нет места заботам, болезням и обидам мира. Когда этот мир еще добр к тебе, а ты к нему.

Звонок телефона разом разрушил идиллию, разорвал бархатный кокон счастья и развеял воспоминания. Все это осталось только в нотах на бумаге, а в реальность же выплыли: телефон, чашка с остатками кофе, чувство голода и пепельница с вонючими окурками.

– Алло...

В его голосе было столько же радости, сколько бывает у рыбака, который уже час сидел без движения, наблюдая в тишине за поплавком и ожидая свою самую большую рыбину. А какой-нибудь прохожий, в момент, когда поплавок ушел под воду, вдруг заорал у него над ухом: "Ну, как, клюет?". И эта, самая большая рыбина, которую он еще даже не видел, но уже предвкушал ее размеры, срывается и уплывает, оставляя голый крючок. С такой же радостью рыбак готов засунуть этому любопытному горлопану удочку в одно место на полную длину.

– Толян, это я! – Андрей был весел и, судя по голосу, успел принять на грудь после тяжелого рабочего дня. – Как у нас продвигаются дела? Держатели кошельков из "Фарма-Юниклз" уже интересуются. Есть хоть какие-то наброски?

– Были... Теперь, благодаря тебе, не уверен. У тебя талант звонить в самое неподходящее время. Черт! Надо было отключить телефон! Ведь догадывался, чем это закончится. – Толик выпустил пар и к концу тирады стал говорить немного спокойнее. – Знаешь, я почти нашел. Пока фрагментами, но, думаю, скоро слеплю что-нибудь, если не будешь дергать.

– Ладно, чего ты? – судя по голосу, Андрей смутился. – Я знаю, что ты у нас гений, "Бетховен рекламы". Серьезно, Толян, по пустякам не стал бы отвлекать. Я же знаю, как ты работаешь. Монах-отшельник. И не дай Бог прервать твою молитву! У меня просто есть кое-что для тебя.

– Ну, выкладывай.

– Ты просил найти психолога, который бы мог дать информацию о звуковом восприятии человека. Так?

– Ну? Нашел, что ли?

– Завтра можешь ехать на встречу. Шилов Петр Семенович, доцент кафедры НИИ психологии и психокоррекции личности. Мужик нормальный, времени выделит столько, сколько нужно. И делов-то – бутылка коньяка. Вопрос я ему уже обрисовал в общих чертах. Даю телефон на всякий случай.

– Лады. – Анатолий записал в мобильник продиктованный Андреем номер. – Завтра еду.

– Ну, давай, Штраус! Не буду тебя напрягать, но как нужны результаты, знаешь сам. Васильич меня грызет каждый божий день.

– Справимся.

Толик положил трубку и улыбнулся, представив, как потный красный Васильич прессует каждый день Андрюху за медлительность и обещает в случае чего "выгнать всех к чертовой матери на улицу, петь в переходах метро". А что? Может, и получилось бы. Надо только мелодию сочинить, пожалостливее. А Андрюха петь будет. Ха! Дуэт профессиональных нищих! Было бы прикольно.

Теперь самое время выбросить окурки и заварить новый кофе. Да и перекусить не мешало бы. Только не наедаться, а то сразу потянет "в люлю" и – прощай, вдохновение.

Толик посмотрел на то, что успел записать. Не так уж и мало, в принципе. Главного, конечно, нет, но это – дело времени и труда. "Бетховен рекламы"! Он засмеялся. Черт, столько труда, вдохновения, столько добрых высоких эмоций и воспоминаний, порывов души – и все это для рекламы таблеток! "Новое успокаивающее средство "Бестлекс" подарит вам благодать небесную на земле!". Тьфу. Надо будет и слова им такие подобрать. Тогда толпы торчков точно ринутся за таблетками, думая, что там, по меньшей мере, ЛСД. А там – ерунда. Какие-нибудь травки: валерьяночка, пустырничек и тому подобное.

Ему вспомнилось, как в детстве он любил нюхать сушеные травы у бабушки на чердаке – мяту, мелиссу, ту же валериану и много-много других. Знала бабушка в них толк. Лекарств не признавала – только травки. Оттого и весела всегда была, и прожила немало, и умерла спокойно – во сне. Вспоминая, как он зарывался лицом в висящие пучки трав и вдыхал их аромат, Толик, кажется, ощутил эти запахи вновь. Или услышал? Да, в голове всплыл новый фрагмент картинки-паззла о покое и счастье. Он всегда так составлял мелодию. Из фрагментов. Главное – правильно выбрать и расположить те звуковые ассоциации, которые возникают в связи с тем или иным ощущением. Получалось неплохо. По крайней мере, за то время, что он работал в рекламном отделе "Сигмы", все его работы были приняты, заказчики остались довольны, рекламные кампании имели успех и товары разлетались, принося производителям прибыль. Новый шеф, как бы ни пыхтел на него и не грозился "выгнать к чертовой матери на улицу, петь в переходах метро" был им очень доволен. Да и Андрюха, его непосредственный начальник и друг, создал ему все условия для нормальной работы, если не считать этого его дурацкого таланта – звонить невовремя. Видно и впрямь надо отключать телефон во время творческих исканий. Черт, опять "искания"! Высокопарно как-то для рекламы таблеток.

После таких рассуждений больше уже в голову ничего не приходило. Музыкальные мушки вылетели в окно и разлетелись по прохладной благодати ночных садов городской окраины. Продымленная квартира на двенадцатом этаже их уже не интересовала, так что кофе был сварен напрасно.

Наутро голова была тяжелая от выкуренных накануне сигарет. Надо переходить на более легкие, размышлял Толик, умываясь. Бриться не хотелось. Чай, Петр Семенович не красна девица, стерпит и небритого.

Пробок на дороге не было и Чирков без проблем доехал на своем "форде" до НИИ психологии.

Петр Семенович Шилов напомнил Анатолию врача, который лечил его переломы и контузию. Высокий плотный дядька с пышной седой шевелюрой, живыми, не по возрасту молодыми глазами, говорящий густым баритоном. Наверное, так и должен выглядеть настоящий психолог – человек, вызывающий полное доверие и излучающий дружелюбие.

– Слушаю вас, Анатолий. Если можно, излагайте все последовательно и не спеша. Из того, что наговорил мне вчера ваш коллега, я смог понять только то, что вам для работы нужна моя консультация. Ни больше, ни меньше. Очень путано он изъясняется. Поэтому давайте по порядку.

Чирков постарался донести до собеседника суть проблемы. Петр Семенович понял все довольно быстро. После непродолжительной беседы Толик уже набрасывал в блокноте с полдесятка тем, которые можно было разрабатывать. Кстати, о том, что шум дождя и рокот прибоя тоже благоприятно влияют на нервную систему, он мог бы и сам догадаться. Но то, что наилучшие воспоминания человека связаны с пребыванием в утробе матери, было для него открытием. Оказывается, младенец слышит почти все звуки, раздающиеся извне, только они приглушены. А вот тембр материнского голоса, биение ее сердца, шум крови, несущей к нему жизненные силы, он воспринимает очень отчетливо. Так же как звуки работающих легких и мышц. Но основным сюрпризом было то, что у врача имелась запись таких звуков, сделанная кем-то из зарубежных коллег. Оказывается, специалисты уже неоднократно применяли ее для лечения различных депрессивных психозов. Происходило это следующим образом. Больного, под гипнозом, медленно возвращали в глубину детства, шаг за шагом заставляя вспомнить все, что с ним происходило, но в обратном порядке. Вытаскивались наружу даже те воспоминания, которые были запрятаны в подсознании, и в обычной жизни сам больной о них не помнил. Для него они просто не существовали. Как правило, это были какие-то травмирующие душу переживания, спровоцировавшие психическое отклонение. Пациента заставляли пережить их снова, только на этот раз все заканчивалось благополучно, потому что итогом было блаженное состояние покоя в те первые девять месяцев, что прошли от зачатия в утробе под защитой организма матери. На этом этапе и применялась запись, полностью повторяющая те, давно забытые сознанием шумы. В подсознании, как в архиве, они все хранятся в неприкосновенности, и организм сам радостно откликается на давно забытые, но такие родные и ни с чем не сравнимые звуки.

Вот это было то, что нужно. Ну, Андрюха! Ну, молоток! А он, Толик, еще вчера рычал на него в трубку. Ведь в самую точку попал! Да они сотворят такую запись, что в "Фарма-Юниклз" ахнут! И премиальные у них в кармане.

– Петр Семенович, если бы я мог хотя бы часа на три получить вашу запись, то вы оказали бы нам неоценимую услугу. Я перепишу ее на студии и сегодня же вам верну. Вместе с коньяком.

– Ну конечно. О чем речь! И от коньячку не откажусь, разопьем вместе. А у меня к вам будет встречная просьба. Сможете потом мне так же предоставить ваш вариант?

– Обязательно!

– Ну и хорошо. Мне, знаете ли, любопытно будет послушать, как вы превратите этот материал в музыку. Только без текста. Нужна чистая запись.

– Без вопросов, Петр Семенович. Думаю, к концу недели.

Спускаясь по ступенькам института к машине, Толик ощущал в кармане пиджака диск психолога и думал о том, что таблетки "Бестлекс" просто обречены на успех.

Что и случилось в скором времени. А одним из приятных последствий было то, что запись музыки рекламного ролика стала с успехом использоваться Шиловым при лечении все тех же психических расстройств. И была она, пожалуй, нисколько не хуже "Бестлекса".

А за окном осень сменяла лето и сама сменялась зимой, и вот уже новая зелень радовала глаз городского жителя, пробивая себе место для жизни прямо в бетонных городских скалах. А потом наступило новое лето.

 

* * *

 

Чирков и Трошкин шли по тихой улице. Накануне был закончен и сдан очередной заказ. Конечно, клиент был доволен. Был доволен и Васильич, да и самим авторам от его "удовольствия" перепал неплохой кусок премиальных. А тут еще годовщина "Сигмы" подоспела. На банкете, устроенном дирекцией ТРК, были все сотрудники, кроме занятых в это время в эфире. Тосты, речи, теплые слова, звон бокалов и аплодисменты. Закончилось все, как и полагается, грандиозной пьянкой.

Толик и Андрей набрались настолько, что машины пришлось оставить во дворе "Сигмы". Разгоряченные головы требовали продолжения банкета. Решили прогуляться и завернуть в первое же попавшееся кафе. Погода стояла отличная, недавний дождь осадил пыль. Дышалось легко и даже курить не хотелось, настолько свежим и ароматным был воздух. Они делились впечатлениями от вечера. Вспоминали, как пьяненький Васильич спорил с генеральным директором "Сигмы", не менее пьяным, чем он сам, доказывая, что без рекламного отдела компания бы уже закрылась; потом начал приставать к жене первого зама, который, в лучших традициях русского застолья, спал, уронив голову в заботливо подставленный кем-то салат. А чего стоили длиннющие, но колоритные тосты Рустема, произносимые с чисто кавказским акцентом, над которыми от души смеялись все присутствующие. Потом за раздобревшего от коньяка дагестанца принялась дама средних лет из бухгалтерии. Фигура у нее была просто потрясная, а вот на лицо лучше не смотреть в трезвом виде. Но трезвым в тот вечер не остался никто, и Надежда Ивановна (кажется, так ее звали) раскрутила-таки пьяного джигита на интим. Вот будет смеху, когда он проснется утром и подумает, что – вот она, белая горячка, лежит с ним под одним одеялом. Ну, держись Рустем! Подколем тебя завтра!

Про кафе как-то само собой забылось. Они вышли к площади Льва Толстого, метро еще работало, и Андрей предложил проехаться к парку и там подцепить каких-нибудь девочек. А дальше уже как сложится. Они спустились по гранитным ступенькам метро и пошли по полутемному переходу. Издалека донеслась музыка и хрипловатый голос, исполняющий песню из репертуара Розенбаума – "Нарисуйте мне дом...". Пожилой, потрепанный жизнью дядька играл на старенькой гитаре для редких прохожих. Лежащий перед ним раскрытый кофр был почти пуст. Так, одна мелочь.

Толик придержал Андрея за рукав и кивнул на мужичка:

– Давай послушаем. Чуть-чуть. – Он выудил из кармана пачку денег и аккуратно положил в кофр крупную купюру.

Музыкант кивнул благодарно, не прерывая песни.

Под финал настроение Анатолия совершенно испортилось. Накатила грусть, и захотелось курить. Ему стало безумно жаль этого пожилого человека, почти старика.

Голосу его могли позавидовать многие. И, судя по всему, слух отличный, не сфальшивил нигде, и играл вполне профессионально. Наверное, бывший музыкант филармонии или еще какого-нибудь учреждения культуры. Мог бы выбиться, да, видно, не сложилась у человека жизнь. Может, случилось что, а может, не верил в себя, вот и опустило его почти на дно этой самой жизни. Не бомж еще, конечно, не алкаш, но то, что в карманах ветер гуляет, понятно с первого взгляда. А со второго, внимательного, заметна усталость на лице, проблемы со здоровьем и безнадега. Вот только в голосе тлел еще уголек надежды. Брало чем-то за душу его пение, задевало тайные струны, вытаскивало наружу чувства, которые в обыденности нашей прячем мы далеко-далеко.

Жалость, сострадание, доброту. Не нужны они в нашей суете, в жестком расталкивании окружающих локтями, подножках и равнодушии к бедам ближних. Сострадание, доброта... Бесценные наши качества, вернее, – неоцениваемые, не стоящие ничего в злом и фальшивом мире.

К горлу Анатолия подкатил ком. Мужчина закончил петь и поблагодарил за "внимание к его персоне".

– Что, отец, неважный был день сегодня? – спросил Андрей. Тоже, видно, пробудилось в нем что-то от песни.

– Да хуже не бывает, – махнул рукой старик. – Если бы не вы, так совсем пусто было бы. Теперь полегче немного. До завтра доживем.

– Слушай, отец, может, выпьешь с нами? – Толик удивился, что Андрей словно читает его мысли. – Пойдем, людей уже все равно не будет. Угостим. Ведь почти коллеги...

– Спасибо, ребята. Знаете, раньше, наверное, отказался бы. Не люблю на халяву. Но жизнь так придавила, что рад всему, что предложат. А то, что вы мне дали, пропивать грех.

Он выскреб из кофра мелочь и, не считая, положил в карман, а гитару, бережно обтерев мягкой тряпочкой, заботливо, как ребенка, уложил в футляр и защелкнул потускневший медный замочек. Купюру же Чиркова, покачав головой, спрятал отдельно.

– Ну вот, готов. Там, на выходе, киоск. Столики стоят, ну и такое...

"Такое" оказалось водкой, пивом и третьесортным портвейном, который они не стали бы пить никогда. А вот пиво – это то, что сейчас было нужно. Антону Николаевичу, так представился музыкант, взяли пиццу. Больше ничего в этом киоске им предложить не могли. Площадка со столиками была почти пустой, только за одним из них сидело двое работяг, изрядно уже нагрузившихся, да в углу дремал бомжеватого вида подросток.

Толик не ошибся. Антон Николаевич, действительно, в прошлом преподавал в музыкальном училище. Была нормальная жизнь, были талантливые ученики, были отпуска на море с женой – преподавателем фортепиано в том же училище. Потом была болезнь Оленьки, потеря работы, обмен двухкомнатной "сталинки" в центре города на комнату в коммуналке. Были бессонные ночи у постели умирающего от рака любимого человека, с которым прожито вместе более тридцати лет. Болезнь съедала ее и все средства, вырученные от обмена квартиры. Оля умерла, оставив его в одиночестве, с опустошенным сердцем и непрекращающейся душевной болью. Не спиться окончательно помогла только врожденная интеллигентность. Но от этого было, наверное, еще тяжелее. И только в музыке была последняя радость, утешение, отрада. Только музыка помогала выжить в этой грязи и безысходности. Обычная, в общем, судьба. Много таких вот Николаевичей – забытых, покинутых родными и никому не нужных вынуждены добывать средства к более чем скудному существованию, работать сторожами, дворниками, продавцами газет, уборщиками или просто нищенствовать. У Антона Николаевича хоть сохранились голос и талант певца. Но с каждым годом становилось все тяжелее.

Анатолий вдруг ощутил острую потребность сделать хоть что-нибудь для этого человека. Не просто дать денег, которые все равно скоро закончатся. Да и сколько он мог дать? На месяц, на два? А дальше? Не будешь же ты вечно содержать неимущего, одного из миллиона. Лучше хотя бы немного приподнять его со дна, подарить надежду на будущее, помочь ему делом, чтобы в дальнейшем этот старик смог изменить свою судьбу.

И вдруг Чирков почувствовал вибрации. Музыка была тяжелой, грустной, но со стержнем силы, надеждой на лучшее. Звуки вливались в него. Он уже не мог сопротивляться их напору. Началось головокружение. Он как бы уходил от реальности, погружаясь в мир звучащих эмоций.

Андрей заметил его состояние и удивленно всматривался в изменившееся лицо друга. Поняв, что происходит что-то не то, вскочил со своего места и начал трясти Анатолия за плечи:

– Толян, ты чего? Очнись! Эй, слышь? Тебе что, хреново? Или случилось что? Да не молчи ты! – Он еще раз энергично тряхнул Чиркова, и того стало отпускать.

Нахлынувшее наваждение отступило, но мелодия осталась. Она искала выход в Мир. Звенела в ушах, пробивала себе дорогу через стиснутые зубы, вылезала барабанной дробью пальцев, самопроизвольно отбивающих ритм. Андрей понял, что происходит с Толиком.

– Слушай, у тебя что, прилив вдохновения? Придумал что-то? Видел бы ты себя в зеркале – тебя нет, ты летаешь где-то! Был у меня знакомый наркоман. Как примет дозу, так очень похожее начиналось. А давай у Николаевича гитару попросим! Попробуем подобрать, что там у тебя получилось. Антон Николаевич, можно инструмент ваш на пять минут?

– Конечно, в чем проблема? – Николаевич ничего не понял, но гитару дал.

И зазвучала мелодия...

– Здорово! Дружище, да ты меня не перестаешь удивлять. – Андрей даже протрезвел. – Сидел-сидел в полной прострации, а потом – раз, и выдал такое! За душу берет, даже плакать хочется. Честно!

– Хорошая музыка, Анатолий. Ваша?

– Нет, Антон Николаевич. Я хочу, чтоб это была ваша музыка.

– Как – моя?.. – изумился Николаевич.

– Ну, я дарю ее вам. Попробуйте сыграть ее. Будет обновление вашего репертуара.

– Классно! Толян, молодец! – Андрюха аж затопал ногами от радости. – Давай, я еще слова сюда придумаю! Соответствующие, так сказать, настроению.

– А сможешь? Это было бы здорово.

– Обижаешь! Забыл, что ли, кто у нас в рекламном отделе штатный поэт? Я же половину слоганов сам придумал! А ну, наиграй еще раз. Девушка! – он нырнул головой в окошко киоска. – Можно листок бумаги и ручку? На время. Спасибо большое! – К столику он вернулся, уже вооруженный письменными принадлежностями, – У меня тоже свои ассоциации бывают...

Николаевич потихоньку овладевал новой мелодией и временами смахивал слезу. Да и Толик опять чувствовал ком в горле. Андрей писал, то и дело останавливаясь и поднимая в задумчивости глаза к небу. Потом вздохнул облегченно, перечитал все еще раз и протянул листок другу.

 

Охота. Уже засвистели арканы.

Вот всадники мчатся и лают собаки.

Охота. Охота... Ловушки. Капканы.

И волки завыли, предчувствуя драку.

 

"И времени если осталось немного,

То стоило б жизни отдать подороже..."

Налево – тропинка, направо – дорога,

А волк – напрямик, пусть ничто не поможет.

 

Совсем уже рядом оскалены морды –

Собаки насели и слева и справа.

Но волк не сдается. Движения горды.

"Спастись не удастся? Так будем кровавы!"

 

Как много из псов с перерезанным горлом

Лежат на траве, захлебнувшись от крови.

Бросок. И еще один падает мертвым,

Но сеть опустилась... и нет больше воли.

 

От злости катаясь, веревки кусает.

"Быть может, прикончим? – предложит охотник. -

Не в силах я вынести этого лая.

Но как отпустить, ведь матерый разбойник!"

 

...Ребенок, играя с мохнатою шкурой,

Погладит по шерсти, ему непонятной.

И спросит, держа мех от времени бурый:

"Отец, а откуда кровавые пятна?"

 

Охота. Уже засвистели арканы.

И всадники мчатся, псы рвутся от злости.

Охота. Охота. Ловушки. Капканы.

И новые шкуры. И новые кости.

 

И снова вплотную оскалены морды,

Собаки насели и слева и справа.

Но волк не сдается. Движения горды.

"Спастись не удастся? Мы будем кровавы!"

Будем кровавы!

 

– Нормально, – сказал Чирков. – Не Пушкин, конечно, но вполне...

– Я попробую спеть? – предложил Антон Николаевич.

Талантливый и открытый душой человек, исполняя любое произведение, может его только улучшить, привнося туда частичку своей души. Старый музыкант подтвердил эту истину. Когда он пел, хотелось обнять весь мир, простить его, попирая саму смерть великой силой Любви. Конечно, если убрать из песни стержень из вибраций, это был бы всего лишь еще один типичный шансон – но введенные Толиком особые комбинации звуков заставляли чувствовать сложнейшие душевные переживания. Текст мог быть, наверное, и другим, но душевные переживания от этого бы не поменялись. Душа плакала чистыми слезами. Они не доставляли боли, а, скорее, смывали налет фальши бытия, уносили всю накопившуюся грязь, открывая путь теплу и ласковому рассвету.

Хотя у самого Анатолия уже катились слезы, он был удивлен, увидев, как Трошкин трет глаза рукавом. Андрюху он не мог представить плачущим, тем более, плачущим от избытка чувств. Николаевич же закончил песню и просто беззвучно рыдал и не стеснялся своих слез. Они уносили вдаль годы боли, унижений и безысходной тоски, разглаживали морщины и заставляли глаза светиться осознанием смысла жизни.

Старик взял руку Толика, сжал ее и тихо сказал:

– Спасибо, сынок. Это царский подарок. Так много мне еще никогда не дарили...

На душе у Чиркова было легко и радостно. Что-то подсказывало ему, что у старого музыканта теперь все изменится к лучшему. Пусть не сразу, понемногу, но обязательно изменится. По крайней мере, в это очень хотелось верить...

 

* * *

 

– Вот что, мужики, – сказал Марьин Чиркову и Трошкину, – мне тут звонила одна наша общая знакомая, – он глянул на Анатолия, – Гальперина Виктория Сергеевна, собственной персоной. Нуждается в ваших талантах. Но это не реклама, насколько я понял. Сказала, что все передаст через тебя, – снова взгляд на Анатолия, – так что ноги в руки, руки на руль и пулей к ней. Как вернешься, сразу ко мне. Расскажешь. А ты, Андрей, посмотри, какая там у вас незавершенка осталась и передавай, наверное, самое срочное Дробовицкому. Он закончит. А Гальперина – полностью на вас. Вот так. Лучшим клиентам – лучших сотрудников.

...Гальперина была все такой же привлекательной. Яркое летнее платье подчеркивало ее идеальную фигуру.

– Как дела, мальчик? – Мягкий глубокий голос звучал хотя и немного насмешливо, но, в общем-то, приветливо. – До сих пор сочиняешь гениальную рекламу?

Чирков кивнул.

– Ну, ничего, вырастешь. У меня есть к тебе одно интересное предложение...

-               Я внимательно слушаю вас, Виктория Сергеевна. – Толик изо всех сил старался не утонуть в изумрудных озерах ее глаз.

– Ты знаешь, что у меня есть дочь?

– Нет... – непонимающе выдавил Чирков.

– Ей семнадцать. Понятное дело, серьезности ноль, зато амбиций и упрямства – хоть отбавляй. Все они сейчас хотят звездами стать. Анжелику я люблю, да и девочка она не без способностей, не должна подвести... Хочу помочь ей выбиться в люди. Имею возможность финансировать, как говорится, ее раскрутку. Не хочу только, чтобы начала она с какой-нибудь идиотской песенки типа: "Стоят мальчишки, шорты по колено, у перехода метрополитена". Ей нужно нечто такое, что бы выделило ее из массы остальных. Нечто новое, необычное. Вот я и подумала о тебе. Ты хоть в курсе, что твоя реклама натворила?

– В смысле – популярность?

– В смысле – гениальность, скромник! "Джули", конечно, очень хорошая косметика, но до выхода на наш рынок существовала уже несколько лет и не могла занять достойного места рядом с Шанель, Гуччи, Буржуа и прочими. Не могла до того самого момента, пока ты ее не озвучил! Понимаешь? Я сама задавалась вопросом, почему все так резко изменилось? Почему этого не было раньше? Думала и слушала твою музыку. Твоя реклама проникает в самую глубину, даже когда ее просто слушаешь! Ее не надо смотреть! Да и другие твои вещи тоже. Я не знаю, мальчик, как ты этого добиваешься, но в твоей музыке есть что-то, способное сделать привлекательной даже пустышку. И то, что ты до сих пор торчишь в своем рекламном отделе, говорит либо о твоей скромности, либо о твоей лени. Но это уже твое личное дело. Так вот... Я хочу, чтобы ты вновь блеснул своими талантами и сотворил для моей Анжелики нечто особенное. Ей нужна МУЗЫКА. Понимаешь? Хотя бы один стоящий хит, для начала. Такой, после чего ее заметят сразу. Сможешь?

– Н-не знаю... По-моему, вы сильно преувеличиваете мои способности. То, что мне удалось сочинить несколько мелодий и роликов, имевших успех, может быть простым совпадением. Да и занимаюсь я этим не так давно.

Гальперина широко распахнула глаза:

– Поразительно! Такой талантливый, но неуверенный в себе, скромный, неиспорченный мальчик! Или скромность твоя показная? Еще раз спрашиваю: берешься или нет?

– Я не отказываюсь. – Толик старался ничем не выдать волнение. – Я только пытаюсь предупредить вас, что результат может быть совсем не таким, как вы ожидаете. И что будет в этом случае?

– Что будет? В этом случае, как ты говоришь, я просто не куплю твою музыку. Вот и все. Ничего более страшного. А вот в случае, если у тебя получится, я не только оплачу вашей "Сигме" готовый видеоклип, но и поощрю лично тебя, и очень неплохо. Кстати, мне уже давно следовало это сделать, еще за "Джули". Вот теперь и получишь все сразу. Так что уж постарайся, дорогой.

– Хорошо, я начну сегодня же. Марьин обещал нас разгрузить от остальных дел...

– Ну, конечно, разгрузит. Он всегда уважал мои пожелания.

– Виктория Сергеевна, есть одна просьба.

– Деньги? Тебе нужен аванс?

– Нет, я не об этом. Я... Мне хотелось бы побеседовать с вашей дочерью, посмотреть на нее. Мне так легче понять, что ей больше подойдет...

– Без вопросов. В пятнадцать ноль-ноль она будет у вас. Еще что-нибудь?

– Нет, наверное. Разве что, попросите Марьина не слишком торопить со сроками, потому что, если будет спешка, может получиться что-нибудь не то...

– Думаю, и это возможно. А с тебя супер-хит. Договорились?

– Договорились.

– Ну вот, уже лучше. А то "не знаю, не знаю", – передразнила она Чиркова и состроила такую гримасу, словно была не солидной бизнес-леди, а взбалмошной школьницей. – Удачи тебе, Толик–Анатолик. Буду ждать.

По дороге назад на него накатила волна раздумья. Мыслей, вызванных коротким разговором с Гальпериной, было много...

Он никогда не задумывался над причинами своего успеха в создании музыки. Как ему, ранее способному подобрать лишь несколько примитивных аккордов, удалось выдумать несколько отличных рекламных мелодий? Откуда приходит музыка? Все это время он просто плыл на лодке радости от осознания того, что занимается новым интересным делом, что у него получается работа, которая и людям нравится, и ему приносит неплохой доход. Теперь настало время остановить лодку и заглянуть в глубину вод.

Итак, откуда приходит МУЗЫКА? Да отовсюду! Просто, иногда он смотрит на что-то или на кого-то и начинает ощущать колебания звуковых волн в ушах. Или в мыслях? Музыка исходит не только от людей или от окружающего мира – солнца, воды, деревьев, воздуха, домов, дорог, машин, дождя. Она исходит и от его ощущений или желаний. Он ощущает мелодию настолько ясно, будто прослушивает магнитофонную запись. А раньше? Испытывал ли он такое раньше? Наверное, нечто подобное было всегда – он воспринимал людей и явления природы особым образом. Они влияли на настроение, вызывали какие-то эмоции. Он чувствовал красоту мира, ведь не зря же так любил прогуливаться по городу или на природе. Вот только все эти чувства оставались в нем, изменяя, быть может, только его сознание, внутренний мир. Он не мог, как художник, выплеснуть свои чувства в красках или в стихах, как поэт.

Теперь все было по-другому. Он слышал звучание любого действия, предмета или человека, которые хоть как-то привлекли его внимание. И звуки эти складывались в его голове в мелодию, и ее можно было напеть, наиграть, а затем воспроизвести вновь.

Так, здесь все ясно. Он может слышать. Не просто слышать, как любой, а СЛЫШАТЬ! Тут такая же разница, как между черно-белым изображением и цветным. Ну, что ж, не столь уж необычная вещь. Мало, что ли, в мире одаренных музыкантов, композиторов? Почему бы ему не быть одним из них? Вот только где все это было раньше? Почему талант проявился только сейчас, в его двадцать семь лет?

Стоп. Нужно отмотать пленку памяти назад и найти первый раз. Тот момент, когда он впервые обнаружил свои способности.

Это было в больнице. Чирков вспомнил тот день, когда Андрюха, его тогдашний сосед по палате, попросил помочь. Или он сам предложил Трошкину свою помощь? Не столь важно. Важно, что это случилось именно тогда, в больничной палате. А до этого подобное вдохновение его ни разу не посещало. Зато до этого было нечто другое...

Эксперимент! Но разве эксперимент удался? Ведь он ничего не помнит... Или воздействие все-таки произошло?

Один час вместо четырех. Если даже этого было достаточно, чтобы он из обычного человека превратился в талантливого, то каким бы он стал, доведи Меер свой эксперимент до конца?!

Чирков в очередной раз пытался вспомнить, что же произошло в мире, созданном "Исполнителем желаний" в симбиозе с его собственным мозгом. Почему у него ничего не получается? Запомнил же он тот, самый первый раз! Настолько четко запомнил, что события, которые происходили в действительности, со временем уже размылись, забылись многие детали, а вот история с аварией и гибелью Олега до сих пор вспоминается до мельчайших подробностей. Иногда кажется, что она более реальна, чем жизнь. Сохранились в памяти и следующие грезы наяву, навеянные машиной Меера. А от эксперимента не осталось ничего, ни единой картинки в памяти. Только иногда, когда он, как сейчас, пытался вспомнить хоть что-то из тех минут, в глубине мозга начинал ворочаться какой-то темный ком, состоящий не из воспоминаний, а из одних эмоций. Их нельзя было назвать радостными. Было что-то пугающее в этих клубах черного тумана. Какая-то боль, связанная с тем, что он пережил.

А еще в эти минуты появлялось чувство, что кто-то или что-то пытается найти его. Огромное и невероятно страшное. Найти и поглотить. Ощущения – как прятки в темной комнате. Ты, притаившись в углу, не видишь того, кто водит, но слышишь его шаги, которые то приближаются почти вплотную, то удаляются, то снова приближаются, заставляя бешено колотиться сердце. Водящий, в свою очередь, тоже не видит тебя, но знает, что ты где-то здесь... Вот и сейчас, когда Чирков попытался напрячь извилины и вспомнить, ему опять пришлось пережить этот страх. Сейф памяти не открылся, но темный охранник услышал звон отмычек, которые не подошли к замку, и отправился на поиски, обшаривая все углы Вселенной в поисках взломщика. В поисках его, Чиркова. Наверное, так же чувствовал себя хоббит Фродо Бэггинс, когда надел Кольцо Всевластия и его, из Тьмы Мордора, начал искать Черный Глаз Саурона.

Это сравнение с книжным полуросликом немного развеселило Чиркова. Наверняка нежелание мозга открыть "дверь сейфа" вызвано подсознательной ассоциацией его содержимого с пережитой травмой. Он читал о случаях, когда какие-либо события из жизни человека, пережившего сильный шок, стирались из сознания. Вернее, запирались в тот самый сейф подсознания, который он так безуспешно пытался открыть. Бывали случаи, когда под гипнозом опытные специалисты вскрывали этот сейф, возвращали воспоминания и заставляли осознанно пережить случившееся, тем самым объясняя те или иные страхи, наклонности и психические отклонения, а иногда и просто заполняли пробелы памяти, как в фильме со Шварценеггером "Вспомнить все". Может, ему стоит попробовать?

Нет, когда-нибудь потом, когда будет время заняться самокопанием вместо работы...

Да, к сожалению, сейчас времени у него нет. Его ждет Васильич, его ждет умирающий от любопытства Андрей, ну и, само собой, Виктория Сергеевна. И дочь ее ждет. Наверное, похожая на нее. Семнадцатилетняя... В этом возрасте девочки-мажорши выглядят старше своих лет. В мозгах, правда, пустота, хотя у такой мамы семнадцатилетняя дочь может быть умнее многих старых теток.

"Посмотрим, – сказал он себе, – вот сегодня и посмотрим. О! И Рустема надо пригласить. Вполне возможно, что снимать клип поручат ему, а пока пусть попускает слюни..."

Нет, все-таки ему чертовски повезло! Кто знает, может, права Гальперина, и ему стоит развивать свой талант и делать карьеру композитора. А почему нет? Вот пусть этот проект с Анжеликой и будет его экзаменом на профпригодность. А если получится, то и визитной карточкой.

С этими сладкими мыслями Чирков вышел из машины во дворе ТРК. И понесся к своим. Всегда так. Ну, не хватает терпения и выдержки, когда распирают такие новости! Надо учиться этому. Возраст уже к тридцатнику подбирается, а он все как мальчик носится...

Слово "мальчик" вновь напомнило о Гальпериной. Это она все – "мальчик" да "мальчик". Хотя в ее устах звучит не так уж и плохо. Потрясная женщина! Может быть, когда-нибудь и он найдет себе такую же. Может быть...

Марьин выслушал новость, как писалось раньше в газетах, "с чувством глубокого удовлетворения". Понятно, что о премиальных, обещанных Гальпериной лично ему, Чиркову, Анатолий не упомянул. С Андреем, конечно, поделится, а шефу знать необязательно. Он и так свое не упустит. Васильич уже предвкушал лавры и дивиденды, которые выпадут на его долю, и пообещал всячески содействовать им с Андреем в успешном выполнении заказа.

Реакция Андрея была другой. В ней лейтмотивом проходили темы ответственности и сомнений. Тем не менее, Трошкин начал рьяно очищать свое рабочее место от последствий творческой деятельности длиной в несколько лет, наводя лоск перед визитом Анжелики.

 

* * *

 

– Толян, не видел нигде моего мобильника? – взлохмаченная голова Андрея вынырнула из-за компа, украшенного причудливой горой бумаг вперемешку с видео– и аудиокассетами, пачками сигарет и пепельницей на самом верху. – Сунул куда-то, а теперь найти не могу. Набери меня, что ли, а то проищу его до самого пришествия гальперинской дочки!

– Пришествие уже состоялось, – раздался звонкий голос за спиной Чиркова. – Я – Анжела. А вы что, ребята, в прятки играете или в "холодно-горячо"?

Анатолий резко обернулся и увидел симпатичную девушку, очень похожую на Викторию Сергеевну. Те же губы, те же темные прямые волосы, высокий лоб, ямочки на щеках, римский нос и упрямый подбородок. Только глаза у нее были не изумрудными, а серо-зелеными. Они светились очарованием юности, и еще не успели приобрести того выражения, которое сочетает опыт, остроту ума и чувство надменного превосходства над окружающими. Хотя задатки, конечно, имелись. Была она, пожалуй, чуть повыше матери, и немного стройнее.

– Молодые люди, а вы всегда так пристально рассматриваете посетителей, прежде чем предложить им стул?

Удар попал в цель. Толик, пробормотав смущенно что-то типа: "простите, сейчас", дернулся к стулу, и тут же услышал сзади стук падающих на пол кассет. Это суперловкач Андрюха, в свою очередь, спешил оказать даме услугу.

Анжела рассмеялась, а Трошкину все-таки удалось выдернул стул из-под кучи рабочего материала, который он не успел сложить в шкаф. Девушка села и без тени смущения принялась разглядывать их самих.

– Вы, наверное, Анатолий? – обратилась она к Андрею.

– Нет, – замотал головой Трошкин. – Меня зовут Андрей, а Анатолий – вот он.

Анжела перевела взгляд на Чиркова:

– Очень приятно. Я представляла вас немного другим. Таким, знаете, модным мэном в джинсах и обязательно в очках.

– А меня? – подал голос Андрей.

– А вас я вообще никак не представляла. Мама говорила только про Анатолия.

– Странно, Толян. Работаем вдвоем, а дивиденды достаются, в основном, тебе. А такие девушки даже ничего не слышали обо мне.

От Чиркова не ускользнула взволнованность Андрея – видимо, Анжела произвела на того сильное впечатление. Сам же Анатолий оценивал гостью только в сравнении с Гальпериной-старшей. И младшая ощутимо проигрывала в его глазах. Никаких эмоций, подобных пережитым при встрече с Викторией Сергеевной, он сейчас не испытывал. И музыки она не излучала. По крайней мере для него. Может, она Андрюхе что-то излучает?..

– Я слушаю вас, Анатолий, – Анжела очаровательно взмахнула ресницами.

– Понимаете, если мы собираемся работать... – начал подбирать слова Чирков, –          Вместе работать. То я должен знать о вашем характере, о привычках... О том, что вы любите и чего не любите. Все это поможет... э-э-э... как бы это сказать точнее? Подобрать вам имидж, найти соответствующую те...

– Предлагаю для начала перейти на "ты", – бесцеремонно перебила его дочь Гальпериной.

– Идет.

– Еще мне кажется, что наша беседа вот здесь, в этих апартаментах, будет смахивать на какое-то социальное анкетирование или допрос. Может, переместимся куда-нибудь, где будет чуть повеселее? В кафе какое-нибудь, что ли, или в клуб?

– Ты права, – тут же вмешался Андрей. – Неплохо будет поговорить в неофициальной обстановке. Да и по сто грамм нам с коллегой, наверное, не помешает. Правда, Толян?

"Ох, Андрюха, ох, шустряк! – подумал Чирков. – Все старается взять в свои руки. Хотя он, пожалуй, прав. По сто, действительно, не повредит. Напряжение надо снять, а то никакой доверительной беседы не получится, заодно и время будет понаблюдать за девочкой. Что-то пока не вызывает она движения воздушных масс вокруг себя. Может, в клубе раскроется?"

Он кивнул, зная, что с Васильичем проблем не возникнет. Раз он санкционировал этот заказ, то тем самым предоставил им свободу творчества и право самим планировать свой рабочий день.

Анжела устроила им экскурсию по местам своей боевой славы. Девушка отлично знала увеселительные точки города. Правда, сейчас, в середине рабочего дня, точки функционировали даже не вполсилы, а так, для клиентов, которым не работается и не сидится дома, а уезжать куда-то просто лень. Они побывали в трех кафешках и двух клубах, которые днем работали, опять же, как простые кафе. Болтали о том о сем. Кто где отдыхает, о музыке, немного о литературе и собаках. Анжела оказалась вполне эрудированной девушкой, интересовалась очень многим в жизни и, главное – самой жизнью. С чувством юмора у нее тоже все было в порядке. Вот только, как все молодые люди, не умела рассчитать для себя правильную дозу спиртного. В каждой из посещенных точек было принято никак не меньше ста пятидесяти граммов, хорошо хоть не водки, а мартини и коктейлей. Поэтому к вечеру, когда они, наконец, добрались до ее любимого клуба "Антверпен", она была весьма тепленькая и уже флиртовала с Андреем, который по степени опьянения от нее не отставал. И в глазах его Толик, который выпил меньше всех, видел зарождающийся огонек желания женщины. Пока что Андрюхины мозги работали исправно, несмотря на алкоголь. Но ведь вечно так продолжаться не могло. Эх, не натворил бы парень делов. Гальперина-старшая их потом на куски порвет. И не важно, кто начал первый!

Анатолий уже стал всерьез задумываться, как потихоньку отозвать друга в сторону, вправить ему мозги и напомнить, что игры с огнем до добра не доводят. А здесь мог быть именно такой случай. Сдерживало его только то, что он еще надеялся оценить Анжелу в плане ассоциативной музыки. Пока их спутница была для него закрытой книгой. Он с одинаковым успехом мог представить ее прилежной студенткой, маминой дочкой – и джинсовой обкуренной девчонкой-растаманкой, и гимнасткой, и одной из моделей, вечно ожидающей в рекламном отделе "Сигмы". Но ни один из вариантов не был доминирующим. Он не мог найти ни единой зацепки, которая могла бы выявить четко определенный имидж девушки.

Уже наступил вечер, и в "Антверпен" стали стекаться посетители. Было много мажористой молодежи. Пока их папы ковали деньги в банках и на фирмах, отпрыски стремились максимально использовать время и возможности, отпущенные молодостью и достатком родителей. Да и представители старшего поколения сами были не прочь расслабиться здесь после напряженного трудового дня. Холеные мужчины в дорогих костюмах, некоторые даже с телохранителями, вполне свободно чувствовали себя в окружении девочек не старше Анжелы, а моложавые ухоженные сорокалетние дамы тоже, видно, были не прочь позажигать на танцполе вместе со своими дочерьми. Анжела обмолвилась, что часто бывает здесь с мамой и многие из присутствующих ей хорошо знакомы.

В центре зала находилась большая площадка, подвешенная на толстых цепях прямо над танцполом. Это было царство ди-джея. Самого его видно не было, но, судя по репликам, отпускаемым им в паузах между забойными хитами и ремиксами, он мог обозревать весь зал. Столики, разбросанные вокруг танцпола, были рассчитаны на пять-шесть человек. Они ничуть не мешали сновать туда-сюда официантам, посетителям и, при желании, и выступающим стриптизершам. Стриптиза, правда, пока не было. Это Анжела рассказала им все нюансы программы. Выше подвесной площадки находился второй ярус, куда вела винтовая лестница – там были излюбленные места элиты. Хотя довольно часто оттуда спускались типичные бандитские морды. Спускались, как правило, для того, чтобы снять какую-нибудь смазливую молодую обладательницу длинных ног и упругого бюста. Но вели себя братки вполне пристойно, и никаких разборок в зале не устраивали.

И в пол, и в потолок были вмонтированы прожектора, их лучи пересекались, создавая неповторимую цветовую гамму, вторящую музыке. Акустика была просто превосходной.

Чирков заслушался музыкой, и вдруг понял, что сидит за столиком в одиночестве. Он начал шарить глазами по залу, отыскивая своих спутников, но не смог разглядеть их среди массы танцующих. Пришлось подняться и начать поиски.

Анжела вместе с другими танцевала в самом центре зала, в бликах прожекторов и мерцающем свете стробоскопа, выделывая почти акробатические трюки. Андрюхи видно не было, но, скорее всего, он находился где-то рядом, в сплошном кольце, окружившем пространство не больше пяти метров в диаметре. Толик изо всех сил пытался пробиться в первый ряд, поближе к происходящему действу, но сделать это было довольно трудно. Толпа внимала танцу подобно тому, как некогда внимало Ильичу пролетарское скопление на Финляндском вокзале, окружив броневик с Вождем Всех Угнетенных.

Фигуры людей внезапно стали расплываться, а пол под ногами Толика дрогнул. Это было знакомое ощущение. Гремящая музыка словно отодвинулась, стихла, и на смену ей пришли другие звуки. Свершилось! Чирков понял, что интуиция не подвела его и на этот раз. Все его органы чувств начали воспринимать вибрации девушки. Об ассоциациях можно было уже не задумываться – все и так стало ясно. Это был секс в чистом виде. Неприкрытое желание совокупления половозрелой самки. Без условностей и намеков, без раздумья и сомнений. Это, конечно, понимал не он один. На лицах буквально всех мужчин, окружавших танцующую Анжелу, читалось вожделение. Любой мужчина улавливает язык тела. Они готовы были броситься на нее прямо здесь, всем скопом, не принимая во внимание количество претендентов, не задумываясь о последствиях. Музыку же слышал только Чирков, и от этого его ощущения усилились десятикратно. Тело покрылось потом, а в низу живота начало нарастать напряжение. Противиться этому было невозможно. Инстинкт размножения второй по силе и значимости после инстинкта самосохранения, а последний почему-то дремал. Толик хотел ее. Он был готов броситься к ней, растолкав всех, и начать ответный брачный танец, который, как он думал, несомненно перерос бы во встречное действие. Когда музыка стихла и танцовщица сделала шаг к толпе, его тело само подалось вперед, ей навстречу. Но она подошла не к нему, а к кому-то другому. Толик был готов разорвать его. Соперник! Тот, кто уводит вожделенную пару! Толик протиснулся ближе, не задумываясь о том, что будет делать дальше.

Один шаг, другой, вот он уже рядом...

В самый последний момент, когда Чирков уже занес руку для сокрушительного удара, его вдруг отпустило. Реальность возвращалась, а с ней возвращалась и способность трезво думать и анализировать происходящее.

Парень, которого обнимала Анжела, повернулся к нему.

– Толян, что с тобой?! – глаза Андрея были широко раскрыты от удивления и, наверное, от испуга. – Кажется, ты хочешь кого-то убить? Эй! Все нормально?

Только сейчас Чирков понял, как глупо выглядит со стороны с перекошенным от ярости и желания лицом. Конечно, это Андрей! Кто же еще это мог быть? Боже, что же делает с ним его восприятие?! Вот перед ним стоит друг и девушка, которая его обнимает, и, судя по всему, ее симпатии на сегодня уже определены. И почему он вдруг решил, что имеет на нее какие-то права? Чертов алкоголь! Ведь раньше с ним такого никогда не бывало. Да и сейчас уже ничего нет. Каким же восприимчивым он оказался к собственным музыкальным фантазиям!

Чирков почувствовал, что краснеет.

– Что-то мне нехорошо стало... – Он боялся поднять на Анжелу глаза. – Пойдемте, выпьем.

– Пойдем! – Анжела потянула Андрея за руку, повернулась к Чиркову. – Выпьем "на посошок", Толя, потому что мы с Андрюшей скоро уйдем.

Она привлекла к себе Андрея, чтобы впиться в его губы страстным поцелуем.

Водка вернула Толику спокойствие и погрузила в блаженную расслабленность. Он искренне радовался за друга и, самое главное, понял, что задача почти решена. Он отчетливо помнил возникшую мелодию, и старался лишь, чтобы она снова полностью им не завладела. Для этого требовалось меньше о ней думать и вслушиваться в музыку, звучащую в зале, а не в голове.

Андрей же был просто счастлив и пьян. Сегодня он был победителем, императором этого вечера. Ведь для счастья нужно так немного – молодость, здоровье, легкая алкогольная эйфория и красивая девушка, которая тебя безумно хочет и не скрывает этого. Остальное – пустяки.

Так что из "Антверпена" Толик возвращался один.

 

* * *

 

В эту ночь ему не спалось. Пока он добирался домой, алкоголь испарился из его крови, оставив только легкий обруч, давящий на виски. После двух чашек кофе обруч рассыпался на кусочки, отпуская на волю его мысли.

Мозг работал как машина. За короткое время Толик полностью сумел воспроизвести то наваждение, которое испытал в переполненном клубе от танца Анжелы. По мере того, как частички мелодии сливались, превращаясь в единое целое, он еще не раз испытывал возбуждение. Только теперь оно было какое-то отстраненное, не привязанное к Анжеле. Но такое же сильное. Если бы в этот момент рядом оказалась какая-нибудь другая женщина, он, наверное, набросился бы на нее, невзирая на внешность. Он очень обостренно начал воспринимать музыку, даже придуманную им самим.

Но придуманную ли? Ведь это сама природа, само естество жизни создало все эти звуки. Они существовали, вероятно, от сотворения мира, просто слышны были не всегда и не всем. Ему обязательно нужно научиться контролировать их воздействие, иначе он станет заложником собственного чувства ритма, своего слуха, своих фантазий. Вот и сейчас ему приходилось останавливаться после каждого воспроизведенного отрывка. В ход шли холодная вода из-под крана, сигареты, отжимания от пола, даже шлепки, и довольно сильные, по своему же собственному лицу. Это помогало, но только до тех пор, пока новый отрывок не звучал в голове, разрушая возведенную ранее плотину, удерживающую эмоции. О том, чтобы прослушать произведение целиком, не могло быть и речи. Он понимал, что эта волна полностью сломает все барьеры, и он станет неуправляемым. Последствия лучше было не представлять.

Под утро, когда сон так и не подступился к нему, Чирков отложил работу и вытащил на улицу велосипед. Дальше была бешеная гонка по ночному шоссе, пока небо не начало сереть. Близился рассвет. Точнее, он уже наступил. Хотя солнце еще не взошло, но темнота уже ушла за горизонт, унося с собой вчерашний день и – о счастье! – все вечерние эмоции. Теперь он снова был нормальным человеком, а не дерганым сатиром, все мысли которого крутятся вокруг момента соития с кем бы то ни было.

Вернувшись домой, Толик долго стоял под душем, делая его то горячим, то холодным. Это помогло немного снять усталость. На работу он приехал на полчаса раньше и к моменту, когда коридоры "Сигмы" заполнились людьми, был готов передавать материал Андрею для последующей обработки.

Вот только Андрей все не появлялся. Лишь в начале одиннадцатого Трошкин втащил свое тело в их рабочую комнату.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что друг провел очень бурную ночь, да и начало дня. Вряд ли он спал больше часа. Лицо его было изрядно помятым – но глаза светились полным удовлетворением, и плечи были горделиво расправлены.

– Васильич меня не спрашивал?

– Да нет, слава Богу! И мама тоже не звонила. Можешь расслабиться.

Чирков имел в виду Гальперину-старшую. Наверняка протрезвевший Андрей уже не раз за это утро задавался вопросом, какие последствия может иметь для него его ночное безумство.

– Знаешь, дружище, я до сих пор не могу в себя прийти. Она – просто ураган, тайфун "Роберта"! Никогда в жизни не испытывал ничего подобного! Не знаю даже, как теперь смогу работать с ней, после случившегося. Да и Виктории на глаза показываться теперь нельзя. Хотя девочка, похоже, не придает происшедшему никакого значения.

– А чего так?

– Наверное, это ее обычное времяпрепровождение. Видел бы ты ее лицо утром, после всего. Мисс "Усталость и скука". Она уже все забыла, уверен. Прошлое для нее не существует вообще. Даже если оно было всего несколько часов назад.

– Как карета Золушки?

– Ага, – улыбнулся Андрей. – Превращается в перезревшую тыкву с первыми лучами похмелья. Это я про ее настроение. Она-то как была принцессой, так и осталась. Но это внешне, а в душе – большая тыква с очень жесткой кожурой. А ты как?

– Да похуже, чем ты. Не спал. На велосипеде проехал ночью километров пятьдесят... Перед этим, правда, закончил весь заказ.

– Как – весь?! – Андрей остолбенел. – Шутишь?

– Нет настроения на шутки. Если бы было, то не упустил бы случая рассказать тебе, как Виктория Сергеевна врывалась к нам в кабинет с двумя мордоворотами и искала растлителя ее любимой дочки с намерением немедленно его кастрировать или еще что похуже.

– Фу, не надо так. У меня и так мурашки по коже, как представлю... Так ты хочешь сказать, что вся работа уже сделана?

– Моя часть – да. Теперь ты пляши, если остались силы. И очень хорошо, что ты сейчас выжат как лимон. Легче будет.

– Ты о чем?

– Да все о том же. О сексе. Знаешь, эта музыка как-то странно меня заводит. Вроде и равнодушен я к Анжеле, но как начинаю мелодию наигрывать, так будто полкило "Виагры" слопал.

– Ты серьезно? Я уже безумно хочу это послушать! Я, конечно, не сомневаюсь в твоих способностях, но полкило "Виагры" – это слишком. Давай сюда диск.

-               На, – Толик протянул ему диск с плодом своей бессонной ночи, – а я пошел гулять. Это я точно заслужил. А лентяи и сластолюбцы пусть отрабатывают.

Чирков вышел из комнаты, оставив друга разбираться с записью, которую частично наиграл на синтезаторе, частично напел в стиле "ла-ла-ла", слов не было. И чем больше он думал, тем больше склонялся к мысли, что и не надо.

 

* * *

 

– Полкило, говоришь?! – кричал Андрюха, возбужденно расхаживая из угла в угол. – Ни хрена, не полкило! Вагон! Да я чуть с ума не съехал! Представляешь, слушаю, а передо мной – она! Как вчера. И снова – я ее безумно хочу! Толян, это бомба! Я не могу это аранжировать без брома. А тут еще наш Гоги заглянул сигарету стрельнуть. Ну, я ему тоже кусочек дал послушать. Я про Рустема – ты понял?

– Понял. И что?

– Помчался к себе, наверное, вызванивать кого-нибудь из своих "сыладкых дэвушэк", если в коридоре никого не изнасиловал.

– И что будем делать? Представь, как это можно пускать в эфир? Да еще с Анжелой. Я думал, это у меня не все в порядке с психикой от длительного воздержания. А тут такое! Может, убрать запись куда подальше?

– Ну, есть у меня одна мысль. Помнишь былины про Илью Муромца?

– Он что, был половым гигантом? И вместо булавы крушил татар своим членом?

– Дурак ты. И пошлый, к тому же. Там ведь как было. Когда старичок первый раз дал ему из заговоренного ковша напиться, Илюша сказал, что если в землю одно кольцо вставить, а в небо другое, так он Землю и перевернет. Ну, а старик ему другой ковш дает и спрашивает: "Как теперь?". "А теперь, – говорит Илюша, – силы поубавилось вполовину". "Вот и ладно, – говорит старичок, – будет с тебя и этого". Побоялся он ему полную силу оставить, как бы не натворил беды. Вот и я предлагаю, раз уж ты такой способный, может, уберешь все, что чересчур?

– Попробовать можно. А испытывать на ком будем? На Гоги?

– Да ладно. Вдруг не получится, и будет у нас по коридорам маньяк бегать. Сами поймем, я думаю.

Использование народной мудрости принесло свои плоды. К вечеру была найдена та грань, которая отделяла нормальное сильное желание от маниакальной одержимости. Набросали и сценарий клипа. Это была не песня. Скорее – танец. В хореографических способностях актрисы, после вчерашнего, они не сомневались. Получилось, правда, что и музыка, и клип рассчитаны только на мужчин. Танец должен был перемежаться кадрами брачных игр лебедей, дельфинов и прочих красивых представителей фауны.

Сама музыка не утратила своего магического действия, но оно было значительно ослаблено двумя "старичками-колдунами", беспокоящимися за психическое равновесие слушателей. Клип получился не хуже чем музыкальное сопровождение. Сняли его и смонтировали в течение недели. Правда, не обошлось без курьезов. Особенно, как и предполагалось, страдал Гоги – Рустем. Горячий темперамент горца не мог вынести такого потока сексуальных провокаций. То и дело его вытаскивали из гримерок и кладовок, где он, как паук, высасывал жизненные силы из очередной молоденькой красавицы. Впрочем, последние на него не обижались.

Анжела тоже была вполне довольна своим новым амплуа женщины–вамп. Видела она и реакцию мужчин на музыку и клип, и понимала, что успех ей обеспечен. По крайней мере, у сильной половины человечества.

Виктория Сергеевна же отнеслась и к музыке, и к клипу спокойно. Ее как раз закружили новые перспективы бизнеса. Да и важна была для нее цель – раскрутить дочку. А уж о результате она собиралась судить постфактум.

 

* * *

 

– Ну что, маэстро, сегодня в восемь вечера мы с Анжелой ждем вас всех в "Антверпене", – голос Гальпериной, звучащий в телефонной трубке, не оставлял места возражениям. – Ты действительно поработал на славу. Пора и лавры пожинать. И без опозданий, пожалуйста. Анжела скоро улетает в Москву. Думаю, ее судьба складывается как нельзя лучше. От предложений продюсеров нет отбоя. Да и от других предложений тоже. Замуж ей, правда, рановато, но она, к счастью, и не помышляет об этом.

– Поздравляю, Виктория Сергеевна.

– Брось, поздравлять надо тебя. За тем и приглашаю. Ну, и коллектив твой, кого посчитаешь нужным, тоже бери.

– Дмитрий Васильевич приболел, так что его не будет.

– Ты будь. Без главного виновника никак нельзя.

– Андрюха! – завопил Анатолий, едва положив трубку. – Где наши фраки?

– А бермуды с футболкой драной не подойдут? Надеюсь, нас пригласили, как минимум, на Гавайи на уик-энд.

– Обойдешься. Хватит с тебя и "Антверпена". Забыл, как бесился в прошлый раз?

– О-о! Забыть невозможно. Значит "Антверпен"? Жаль, в бермудах туда не пустят. Что ж, будем думать о прикиде.

– Надо сказать Рустему, Алине, двум Сашкам... Ну, еще, пожалуй, Катю позвать. Всю неделю порхала над девицей, то нос припудрить, то локон поправить. Про бюст вообще молчу.

Чтобы грудь Анжелы не выпала из чересчур вольного декольте, гримеру, а по совместительству и костюмеру Кате пришлось в спешном порядке прикреплять изнутри вкладыши, препятствующие скольжению. Анжеле было жарко, и соответствующие места потом сильно чесались...

С работы все приглашенные улизнули пораньше. Нужно было почистить перышки. Встретились без двадцати восемь на стоянке у клуба, и до последнего ждали Рустема, которому мало было просто переодеться. Он потратил еще целый час в парикмахерский, где ему сооружали на голове прическу "а-ля Мистер Мачо". И-за него в клуб попали только в начале девятого.

Встретивший их у входа администратор с английской вежливостью проводил компанию на второй этаж. На тот самый ярус – для VIP-персон. Обе Гальперины, мать и дочь, уже ждали их там. Виктория Сергеевна, вместо приветствия, подняла свою изящную руку и постучала пальчиком по часам на запястье, а Анжела скорчила гримасу и покачала головой.

– Опаздываем, господа! – укоризненно, но без раздражения сказала Виктория Сергеевна. – Лишний раз убеждаюсь в том, что пунктуальность не входит в число добродетелей людей искусства.

– А гдэ вы выдытэ здэсь людэй искусства? – акцент Рустема был настолько сильным сейчас, что казалось, он специально коверкает русский язык. – Мы жэ простые конвэершыкы, панымаиш! Конвэершыкы рэкламы.

Шутка удалась. Это было видно и по лицу Виктории, и по лицу ее дочери. И обстановка сразу стала непринужденной. Еще несколько минут ушло на то, чтобы представить Гальпериной-старшей тех из приглашенных, кого она еще не знала. Этим занялась Анжела, по ходу представления вставляя подробности записи и съемок.

Потом настал черед официантов. Как понял Толик, меню было составлено заранее, и количество приглашенных не имело практически никакого значения. На столе появлялись все новые и новые блюда, и вскоре пустого места почти не осталось. Далее, как полагается, начались тосты. В них, конечно же, больше всех усердствовал Рустем. "За успех, за новый звезда и просто очароватэльный дэвушка, и за ее мам". Вино разгорячило кровь кавказца, и очень быстро он взял на себя роль тамады.

Анатолий не мог оторвать взгляд от Виктории Сергеевны. В темно-синем вечернем платье с открытыми плечами, она была все так же великолепна и уверена в себе, как и в первый раз, когда он увидел ее в коридоре "Сигмы". Гордая осанка, благородное лицо, почти полное отсутствие косметики и легкий аромат дорогих духов. Вот только взгляд ее зеленых глаз перестал быть холодным и неприступным. Сейчас в нем светилось теплота и какая-то почти детская открытость. Она выглядела как подруга или сестра Анжелы, но уж никак не походила на ее "мам", как сказал Рустем.

"Интересно, что она чувствует? – подумал Толик. – Радость за успех дочери? Или расслабилась и отдыхает от своих дел?.."

Она казалась ему сейчас такой близкой... Хотя они почти не разговаривали, Чирков чувствовал, что с каждой минутой между ними растет эмоциональный мостик. Из хрупкого и ненадежного подвесного сооружения он превращается в надежную и крепкую переправу.

Когда она произносила тост, с тактичностью опытного дипломата не забыв сказать о заслугах всего их коллектива в целом и поблагодарив каждого в отдельности за взнос в успех Анжелы, то смотрела, в основном, на Анатолия и, как ему казалось, улыбалась тоже ему одному. Сердце бешено колотилось в его груди. Он одновременно и боялся эту женщину, с ее волей, напором и положением в обществе, и, как теперь сам начинал понимать, страстно желал ее. Уже не имели значения ни ее фигура, ни внешность, остались только ее огромные изумрудные глаза. Они притягивали Чиркова к себе, разливались в его воображении безбрежным ласковым морем, приглашая нырнуть и, быть может, пойти ко дну. Где-то в отдалении еще слабо дребезжал голос рассудка, призывающий вернуться на грешную землю и стряхнуть с себя наваждение.

Да, это было именно наваждение. Анатолий не заметил, как пролетело время, не запомнил почти ничего из того, что говорилось за столом. Не услышал, что именно предлагали Анжеле столичные продюсеры. Не видел, как отчаянно Трошкин пытался вернуть внимание звездной девочки, а она просто игнорировала Андрея, поочередно флиртуя то с художником Сашей, то с Рустемом. Он не заметил, как "Антверпен" заполнялся людьми, и как началась вечерняя программа. Море... Ах, это зеленое море баюкало его, отнимая по капле остатки здравого смысла.

Немного прийти в себя Чирков смог только тогда, когда Гальперина с дочерью ненадолго покинули их, увидев за одним из столиков каких-то своих знакомых. А его дернул за рукав уже изрядно набравшийся джигит.

– Слышь, друг, – он наклонился к уху Толика так, чтобы его не услышали другие, – давай пыхнэм? Я тут внызу увыдэл зэмляков – у ных точно ест.

Толик встряхнул головой, сбрасывая оцепенение и стараясь осмыслить предложение.

– Пыхнуть? Что ж, можно...

Покурить анаши действительно не помешало бы. Это снова был голос рассудка, твердивший, что лучше выбрать легкое удовольствие, чем пускаться вплавь по зеленым волнам навстречу опасности, пусть и сулящей невиданное наслаждение.

Они спустились по лестнице туда, где волновалось бурное танцующее море, где оглушала музыка и плавали клубы дыма, подсвеченные прожекторами. Рустем вместе с Толиком пробился к кучке кавказцев, лихо зажигавших на танцполе, совсем не в духе лезгинки их предков. Пришлось переждать какое-то время, пока оператор обнимал собратьев и общался с ними на непонятном Чиркову языке. Затем Рустему что-то передали. Оператор сунул это "что-то" в карман, обернулся к Толику и кивком пригласил следовать за собой.

В туалете аварец вытащил уже готовую забитую папиросу и, прикурив от зажигалки, пустил в потолок струю дыма, остро пахнущую сосной и травами. Затем косяк перешел к Толику и он тоже затянулся на полную. Оглядываться не стоило, на них никто не обращал внимания. Лица входящих в туалет несли на себе отпечаток: одни – водки, другие – дури, а некоторые и чего-то посерьезнее. Забежавшие юнцы просто разделили между собой горсть оранжевых таблеток и, бросив в рот, запили кайф водой из-под крана...

Уже после второй затяжки в голове у Толика появился сладкий туман легкого наркотического опьянения, изгоняя недавно принятый алкоголь. Канабинол обострил зрение и слух, раскрасил окружающее яркими красками, и на лицо Рустема уже наплывала улыбка слона после спаривания. Наверняка, с его, Толика, лицом происходило что-то похожее. Чирков знал, что за первой волной удовольствия накатит вторая, которая, если перебрать, накроет его с головой и вскоре превратит в хихикающего идиота. Поэтому он ограничился четырьмя затяжками и отказался от уговоров дагестанца до конца разделить с ним "трубку Мира".

"План" был отменный. При выходе в зал Чирков понял, что возвращаться сейчас за стол просто нельзя, иначе сраму не оберешься. А еще он понял, что ему просто необходимо потолкаться в толпе и выплеснуть в танце избыток внезапно появившейся энергии. Он примкнул к землякам Рустема, которые с пониманием кивнули вновь прибывшему и приняли в свой круг. Дальше было мелькание света, дикая музыка, проникающая прямо в мозг, и ни с чем не сравнимая радость движения. Толик, вообще-то, танцевать не очень умел и редко вот так мог оторваться на танцполе. Но сейчас скованность улетучилась вместе с сизым дымом косяка, уступив место безудержной энергии танца. Ему казалось, что тело его сделано из пластилина, и все его части живут отдельной жизнью. Руки, каждый палец, позвоночник, шея, ноги двигались независимо друг от друга, и их движения воспринимались как полет души. Потом к нему присоединился и Рустем.

Неизвестно сколько времени он мог бы вот так дергаться, если бы его не нашел Андрей. Трошкин был уже пьян, и Толик, глядя на него, радовался, что не залился спиртным, а согласился на предложение кавказца.

– Ты куда делся, Т-толян?

– Отрываюсь! Ловлю кайф! А вы там как поживаете?

– Да тебя ждем, блин! Все уже давно на месте. Гальперина, вроде, даже недовольна, что ты вот так свалил. Н-нехорошо получается. Мы там, а вы с Гоги тут зависаете. Идем н-наверх...

Несмотря на эйфорию, Анатолий понял, что надо идти. Вытащить с танцпола разошедшегося Гоги-Рустема им оказалось не под силу. Он прилип к яркой блондинке и метался вокруг нее подобно урагану, успевая говорить что-то на ухо и поглаживая ее выпуклости уже даже не как бы невзначай, а вполне откровенно. Оставив Гоги продолжать "танец с саблями", они поднялись наверх к своим.

Когда они подходили к столу, бешеный ритм музыки сменился звуками медленного танца и Толику вдруг захотелось вернуться вниз, но не одному, а с Викторией. Она сидела к нему спиной, держа в руке бокал с мартини, и разговаривала с Катей, но каким-то образом почувствовала его приближение и обернулась в тот самый момент, когда он хотел наклониться к ней и пригласить на танец. Андрей соврал ему. В ее глазах не было ни тени недовольства, только любопытство. Словно она ждала, что он придет и позовет ее с собой вниз.

И вместо слов Чирков протянул ей руку. Гальперина приняла ее и, встав, шагнула в сторону лестницы.

Каким упоительным и бесконечным был этот танец! Он чувствовал ее дыхание, ощущал тепло ее тела и нежность рук, обнимающих его за плечи...

Вслед за этим танцем начался другой, тоже медленный, – но музыка вдруг оборвалась и с площадки ди-джея донеслись звуки, напоминающие рык медведя, потревоженного в своей берлоге во время спячки. Прямо на головы находившихся на танцполе сверху полились струйки жижи, кислый запах которой не оставлял сомнений в ее желудочном происхождении. Рвотный дождь вызвал внизу женские визги и отборный мужской мат. Несколько парней кинулись к лестнице, ведущей на площадку, без сомнения, для того, чтобы совершить самосуд над осквернителем, но их опередили.

Двое охранников снесли на руках тело, в котором Толик узнал одного из тех молодых людей, что недавно с аппетитом поглощали в туалете оранжевые таблетки. Глаза его были выпучены, лицо – красное с синюшным оттенком, а на губах обильная пена. Руки ди-джея мотались, из пены раздавалось мычание. Говорить он уже не мог, ходить, понятное дело, тоже. Без сомнения, это была передозировка. К охранникам быстрым шагом приблизился высокий мужчина в дорогом костюме. Он что-то тихо спросил у них, посмотрел на тело и, брезгливо поморщившись, показал в сторону двери в служебные помещения. Охранники поволокли ди-джея – безусловно, теперь уже бывшего – дальше, а мужчина успокаивающе поднял руки и обратился к толпе:

– Господа! Я, как управляющий клубом, приношу вам свои извинения. Всем гостям бесплатно предоставляется фирменный коктейль "Антверпен". К сожалению, другого ди-джея у нас сегодня нет, так что танцы закончены. Еще раз приношу свои извинения.

Толпа недовольно загудела. Клуб стремительно терял свое реноме.

Гальперина сжала руку Анатолия. Чирков посмотрел на нее. Виктория Сергеевна повела глазами в сторону управляющего:

– Иди, выручай людей.

– А если не получится?

– У тебя? Разве ты об этом никогда не думал? Разве ни разу тебе не хотелось побыть вот так, над всеми? И чтобы кто-то смотрел на тебя и восхищался?

Под "кем-то" она подразумевала себя. И это разрешило все его сомнения.

Толик направился к управляющему, продолжавшему стоять на месте.

– Послушайте, я могу заменить вашего ди-джея.

Тот критически оглядел Чиркова и, конечно же, заметил, что молодой человек явно навеселе.

– Может, может, – подтвердила подошедшая следом Гальперина.

– Привет, Вика! Этот парень твой знакомый?

– Привет, Коля. Этот парень не просто мой знакомый. Этот парень еще и твое спасение в данный момент. Поверь мне.

– Тебе не могу не поверить. – Управляющий повернулся к Толику. – Ну что ж, выручай. – И движением руки, каким радушный хозяин приглашает гостей в дом, показал в сторону лестницы, ведущей на площадку ди-джея.

Когда Толик преодолел добрую половину ступенек, сзади послышался пьяноватый голос Трошкина:

– Ты что, решил начать сольную карьеру? А как же старые компаньоны?

От этих слов Чиркову стало легче. Уж вдвоем-то они наверняка сориентируется, что к чему.

– Лезь сюда, Андрюха, потешим публику!

С Андреем, который знал аппаратуру гораздо лучше, чем Толик, было легче. Пока тот поставил первый попавшийся под руку диск, просто для фона, чтобы разобраться с обстановкой, Чирков убрал остатки рвоты со стула и пультов джинсовой курткой, оставленной перебравшим "колес" ди-джеем.

– Андрей, найди что-нибудь медленное и не напрягающее. Попытаюсь сообразить, что делать дальше. Мыслей в голове пока – ноль.

– Ну, значит просто посидим здесь, как птички под крышей и послушаем музыку. Может, и другим понравится. Черт! Я не диджействовал уже, наверное, лет восемь. Ага, вот то, что нужно...

Чирков закурил. Эффект это дало совершенно неожиданный. Вместо прояснения его мозги еще плотнее обволокло сладким туманом. Вот блин! Как же он мог забыть, что сигареты только усиливают действие марихуаны... А, ладно! Пусть Андрей побудет ди-джеем один...

Духи, обитающие в травке и выпущенные теперь на свободу, отгородили его от действительности и принялись напевать мягкую мелодию, эйфорический гимн имени Канабинола. Звуки лились лебяжьим пухом, смешанным с ласковым летним ветром. Этот поток плавно омывал все его существо. Обострилось зрение – мир заиграл сотнями оттенков, ранее недоступных восприятию. Но все-таки большинство ощущений он воспринимал слухом, ушами, к которым, казалось, приросли все нервы.

Духи травы расходились еще сильнее. Они пели ему о жарком лете, о шелесте высоких сочных растений в чудной долине. Долине, где воздух напоен смолистым дурманящим запахом конопли, где летают ленивые, обалдевшие от кайфа насекомые, где дремлют в сладостной неге сами сны, и человек, забредший сюда, рассовывает их по карманам вместе с желтыми тяжелыми соцветиями, которые даже от легкого дуновения ветра роняют волшебную пыльцу счастья. И мягкий голос с еле слышным восточным акцентом поет:

Долина, чудная долина...

Страна волшебных снов,

Растений и цветов.

Долина, чудная долина...

Тебя с небес послали

От горя и печали...

Слова были удивительно знакомыми и мозг, зацепившись за них, смог немного освободиться от дурмана. Внизу простиралась отнюдь не "чудная долина", а танцпол "Антверпена". Мир вернулся, вот только музыка не исчезла, и знакомый голос продолжал петь:

Все, что было, все, что будет

Дым волшебный мне расскажет наперед.

Любят боги, любят люди,

Когда песни им свои Бача поет.

Долина, чудная долина...

Только сейчас до Чиркова дошло, что звучащая песня – вовсе не плод его фантазии. Просто Андрей поставил новый диск. Группа "Мистер Кредо". У этих ребят было много вещей, воспевающих дурман-траву. А "Долина" казалась воплощением легкой наркотической эйфории. Она была настолько к месту и настолько естественна, что представлялась рожденной этим кайфом. Она затягивала в себя, заставляла забыть все страхи относительно вреда наркотиков. Несомненно, музыканты нашли те самые заветные комбинации звуков, превращающие обычную музыку в сладкозвучную песню сирен, за которой хочется последовать куда угодно, не замечая скал и яростного прибоя.

Толик подумал, что даже он вряд ли смог бы более точно передать ощущения благодати, чем музыканты из "Мистера Кредо". Единственное что он мог, так это усилить магические свойства их музыки.

Он сменил Андрея за пультом. Пальцы легли на клавиатуру, и началось колдовство. Руки зажили отдельной жизнью, вводя в мелодию новые созвучия и постепенно меняя ее до неузнаваемости. Музыка обретала новую силу, пробивалась в сознание окружающих, независимо от степени их опьянения. Постепенно от нот "Долины" остался один остов. Как опытный ювелир превращает необработанный алмаз в ослепительной красоты бриллиант, так и Толик творил новую музыку. Он даже не отдавал себе отчета в том, как разительно отличается его "Долина" от оригинала. Новый ритм рождался прямо внутри него, проникал в каждую клетку тела, сжимая невидимые пружины, а когда пружины распрямлялись – выходил через пальцы на клавиши.

Чиркову было все равно, что происходит в клубе. Каждый аккорд, каждое новое движение доставляло ему безумное физическое удовольствие. А зал уже завелся на всю катушку. Не осталось ни одного человека, кто смог бы противиться этому зову и усидеть на месте. Музыка не оставляла места грусти, злобе или апатии. Она заставляла двигаться еще и еще, не подчиняясь никаким танцевальным канонам. Просто тело требовало немедленного выхода энергии любым способом, лишь бы чувствовать, как пружинят мышцы ног, шевелятся руки, работают легкие и изгибается позвоночник – и каждое движение дарит ощущение неземного блаженства. Можно было чувствовать себя несущимся с бешеной скоростью с вершины огромной снежной горы, и вдруг нырнуть в теплую морскую волну, чтобы вслед за этим взмыть в небо, а потом плавно спуститься вниз, на мягкий лесной мох. Жара сменялась приятной прохладой, дуновение бриза – запахом опавших осенних листьев, сена и легким дымом костра, а аромат клубники и роз – свежестью альпийского высокогорья. Сознание становилось частью этой музыки, ритма и десятков или сотен людей вокруг, у которых не было сил даже на мгновение остановиться для передышки. Как в сказке про гусли-самогуды.

Толик давно уже потерял ощущение времени. Оно как бы остановилось или, скорее, мчалось по кругу. А потом что-то вдруг изменилось. Он почувствовал какое-то давление извне. Будто бы вдруг повеяло холодом, и холод этот вырвал его из ласкового рая в действительность. Эйфория прошла. Пальцы стали деревянными и непослушными. Мелодия смолкла. Чирков пытался понять причину своей тревоги и тут, скорее интуитивно уловил, чем увидел, этот взгляд. Где-то там, среди людей на втором ярусе, кто-то, не поддавшийся общему веселью, пристально смотрел на него. И холодная сила этого взгляда была вполне физически ощутима, хотя самого человека Анатолий разглядеть не мог, как ни пытался.

Продолжалось это совсем недолго. Как только неизвестный наблюдатель понял, что о нем знают, он просто исчез, слился с толпой. И отступили тревога и холод, как будто ничего и не было вовсе.

Вернулась реальность. Воцарившаяся на мгновение тишина вдруг взорвалась криками, аплодисментами и свистом. Люди, пришедшие в себя почти одновременно, выражали свой восторг, кто как мог. В том, что это именно восторг, Анатолий не сомневался. Горячие волны эмоций обрушились на него со всех сторон. Это был триумф!

Он какое-то время просто сидел, глядя в зал и радуясь, как ребенок, результатам своего труда. Андрей догадался поставить что-то спокойное, дав другу возможность прийти в себя.

Пользуясь возможностью передохнуть, Анатолий спустился в зал и первое, что увидел среди танцующих пар – две зеленые звезды, слетевшие с ночного неба и плывущие к нему. Виктория улыбалась. Не так, как раньше – светски и немного высокомерно. Ее улыбка была теплой и по-детски трогательно-восхищенной. Она ничего не сказала. Просто был танец, такой же чудесный, как и первый. Даже еще лучше, ведь теперь где-то рядом танцевали их сблизившиеся души. И тут он забыл и неизвестно чей взгляд, и свою тревогу, поскольку его захлестнули совсем другие чувства.

 

* * *

 

Они ушли тихо и незаметно, ни о чем не договариваясь заранее. Сразу после медленного танца, когда весь "Антверпен" еще приходил в себя после музыки, которую Толик для себя назвал "Экстаз". Он не попрощался с Андреем, а Виктория Сергеевна не подошла к Анжелике. И уж совсем они не думали об остальных своих спутниках – настолько незначительными казались теперь все люди по сравнению с чувством, которое зарождалось в них. Прошли они и мимо своих машин, оставив их на стоянке возле клуба.

Виктория, теперь уже не Сергеевна, а просто Виктория, Вика, доверчиво, как маленькая девочка, грела свою ладошку в его руке. Наверное и чувствовала она себя сейчас подростком, так, по крайней мере, ему казалось, когда он видел ее немного наклоненную вперед голову и расслабленные плечи. Она как будто что-то искала на тротуаре.

– А вот здесь прошло мое детство, – она кивнула на серые "сталинские" дома. – До одиннадцати лет оно было счастливым. А потом отец расстался с мамой. Он был хорошим человеком, настоящим интеллигентом старой закалки. Два высших образования... Работал преподавателем в институте. Мама никогда не миндальничала ни с ним, ни со мной, поэтому, наверное, и разошлись. Не хватало ему душевного тепла в семье. Он чаще со мной проводил время, чем с мамой. Доверял мне, как взрослой... После развода квартиру оставил нам, сам переехал. Сначала мы с ним виделись часто, а потом у него появилась другая женщина и мама мне запретила... Так я и осталась одна. Хорошо, что появились дворовые друзья и подруги. Сейчас мало кого из ребят вижу. Разошлись дороги: кто эмигрировал, кто спился, кого посадили. А подруги все исчезли, как только замуж вышли. Кое-кто, конечно, и подняться смог. Колька Даманский, например. Заведует "Антверпеном". Ты его видел. Правда, он не самостоятельный, там другой хозяин, Кириченко. Неприятный тип. Тем не менее... Собственно, Колька меня в клуб и завлек. А потом и Анжелика пристрастилась.

– А что отец Анжелы? – спросил Чирков. – Где он?

– На этот вопрос не отвечаю, – жестко ответила Гальперина. – И больше никогда не спрашивай об этом, если не хочешь все испортить. Ты ведь не хочешь?

– Не хочу, – поспешно сказал Толик.

Теперь Гальперина жила в элитном комплексе с подземными гаражами, косметическими и массажными кабинетами, своими магазинами, кафе и аптекой. Это был город в городе. Княжество для избранных.

Охранник в униформе вежливо поздоровался, когда они вошли в подъезд.

Квартира, расположенная на четвертом этаже, как и полагается, была просторной и роскошной. В другое время Анатолий не преминул бы все подробно рассмотреть.

Но не сегодня. Сейчас все его мысли были заняты только Викторией.

– Ты мне напоминаешь Рокфора из диснеевского мультика про спасателей, – сказала она.

– Почему?

– Он, когда видел или унюхивал где-то сыр, становился как зомби. Помнишь? Кричал: "Сыр-р-р-р-р!". И шел к нему с широко открытыми глазами и вытянув руки вперед, как на магнит.

– Что, сильно похож? – Анатолий немного смутился, представив, как выглядит со стороны, но, в то же время, сравнение с мультяшным крысенком его развеселило.

– Как две капли. А этот "Сыр-р-р-р-р!" – наверное, я?

– Мне больше понравилось сравнение с магнитом.

– Знаешь, сыром иногда тоже неплохо побыть. Все зависит от того, кто и как будет тебя есть. Надеюсь, ты не собираешься слопать меня немедленно?

– Нет, я хотел бы насладиться вкусом каждого кусочка. – Он подступил к ней ближе.

– Гурман, однако! – бархатно рассмеялась она, мягко убрала его руки со своей талии, но не выпустила их, а продолжала держать в своих теплых ладонях. Потом прошептала ему в самое ухо, будоража своим дыханием и легким прикосновением губ: – Я тоже побуду сегодня гурманом...

Она усадила его на диван, а сама направилась к встроенному в стену бару со стеклянной дверцей.

Вскоре на столике расположились бутылки "Мартини", "Кьянти", ликер "Кюрасао". Напитки были дополнены шоколадными конфетами и фруктами. Виктория зажгла миниатюрные свечи, источающие удивительно приятный аромат, и выключила люстру. И над всем этим витала музыка группы "Вайя Кон Диос"...

Никогда еще Анатолию не было так хорошо. Они держали друг друга за руки, как подростки, которые не решаются на более смелые действия, но их прикосновения друг к другу полны нежности и романтической страсти, на что уже не способно большинство взрослых. Каждое прикосновение несет в себе электрический заряд, передающийся прямо в сердце объекта их мечтаний. Они говорили обо всем подряд, но это был лишь фон главного диалога, который вели между собой их сердца при помощи рук и глаз. Что может красноречивее всего рассказать об истинных чувствах, чем взгляд, дыхание или легкое, почти случайное касание? Может быть, только медленный танец, когда тела почти слились воедино, а одежда не мешает чувствовать тепло друг друга. Огоньки свечей мерцали, присоединяясь к звездам за окном.

Его рука утонула в ее волосах. Пальцы плавали в мягком пушистом облаке, скользили вниз и вновь возвращались, играя с нежным шелком. Бархатная кожа плеч была совсем рядом, но он не мог их погладить, боялся, что прикосновение рук будет слишком жестким. И он ласкал ее кожу губами...

Виктория чуть слышно застонала. Анатолий опускался все ниже, к упругим соскам, к животу и бедрам, не встречая на своем пути никакого сопротивления. Он не запомнил момента, когда она осталась без одежды. Это произошло словно само собой. Он видел, или, скорее, ощущал, лишь ее тело, ее запах и ту очаровательную неземную музыку, которая могла исходить только от любимой женщины. А она наслаждалась его ласками, впитывала его страсть и нежность. Его энергия настраивала ее вибрации, как рука мастера настраивает уникальную скрипку, заставляя струны издавать божественные звуки. Время остановилось, даря им бесконечность блаженства. Руки сплетались между собой так тесно, будто хотели проникнуть одна в другую и стать единым целым. Кожа откликалась на ласки, как откликается приливами и отливами море на лунное притяжение. Все происходило в полном молчании. Зачем слова?! Настоящую Музыку Любви слова только портят. Да и вряд ли речь способна передать чувства, которые возникают в такой момент...

Когда Виктория начала приходить в себя, она прошептала:

– Милый, мне показалось, что я умерла. Но какой прекрасной была эта смерть!

Анатолий наклонился к ее лицу и тихо ответил, касаясь губами ее щеки:

– Ты – ангел. А ангелы не могут умереть. Они просто возвращаются на небеса...

 

* * *

 

– Ди-джеишку этого наказать, чтоб другим неповадно было, – сказал Кириченко Даманскому.

– Разумеется, Вова, я уже распорядился. Правда, он нищий. Все, что зарабатывал у нас, на наркотики спускал. Ни квартиры, ни машины. Аппаратурой приличной, и той не обзавелся.

– Ладно, пусть ребята поучат его немного, и все. И вон из города его. Молодец, Коля, быстро нашел замену. Специально держал под рукой такого профи?

Даманский замешкался с ответом. Кириченко был старшим компаньоном в их деле, а точнее, он являлся хозяином "Антверпена", а сам Николай, несмотря на то, что мог позволить себе называть босса в приватной беседе Вовой, ничего не значил. Он был всем обязан Кириченко и полностью принадлежал ему. И – боялся своего компаньона. Пять лет назад Владимир Иванович сумел разглядеть в пришедшем к нему на работу администраторе Коле перспективного и исполнительного сотрудника. После нескольких "проверок на вшивость", в которых Даманский показал себя как благодарный и преданный начальнику человек, сделал его младшим компаньоном и управляющим клубом. О тех проверках Николай до сих пор вспоминал с содроганием. Нельзя было отказать начальнику в недостатке фантазии – вот только была она не просто буйной, но какой-то изощренно садистской. Конечно, те времена давно прошли, и старший компаньон больше не прибегал к таким методам, чтобы проверить лояльность и честность Даманского. Но тот понимал, что допусти он хоть одну серьезную ошибку в своей работе, и Кириченко снимет с него стружку до костей. Лично. С большим удовольствием и знанием дела.

Вот теперь он и медлил с ответом. Ведь не случись вчера в зале того молодого человека, и не окажись он хорошим знакомым Вики, у него, Даманского, были все шансы сегодня разделить судьбу раздолбая ди-джея. А уж у него-то самого было что отбирать в качестве моральной компенсации.

Соврать? Мол, да, держал рядом запасного игрока, как опытный тренер. Но как бы этот обман потом не раскрылся...

– Нет, – смущенно выдохнул он наконец. – Парень тот сам ко мне подошел. "Могу, – говорит, – поработать вместо вашего ди-джея". Это знакомый моей подруги детства, Вики Гальпериной. Она с ним была. Так что нет здесь моей заслуги. Просто случайно повезло, вот и все.

Посмотрев на Кириченко, Даманский понял, что тот и сам все знает. Донесли.

– Случайно, говоришь? Случайно... – Кириченко хмыкнул. – Ничего случайного, Коля, в жизни не бывает. Запомни это. И подруга детства твоего вряд ли бы помогла тебе, не имея на то никаких причин, а тем более ее знакомый. Значит хорошим ты в детстве другом был для нее. Знаю я ее, пару раз доводилось сидеть в одной компании. Красивая женщина... Но меня больше занимает ее знакомый, который весь клуб на уши поставил. Я хочу, чтобы он у нас работал. Это, Николай, в наших с тобой интересах.

– Он не один вчера был. С ним еще приятель его старался.

– Найдешь этого музыканта и перетащишь к нам. Даже вместе с его приятелем, если тот не просто сбоку припека. Парень молодец! Талант! Что за вещь он играл, не знаешь?

– Нет. Незнакомое что-то. Может, сам и придумал? Да, музыка заводная. Я и сам прыгал и визжал как пацан...

– Вот–вот! – Кириченко многозначительно поднял палец. – Особенно, если сам придумал! Нельзя его упускать. Это, Коля, для нас с тобой большая находка.

Когда дверь за Даманским закрылась, Кириченко поднялся и подошел к окну. С минуту постоял, глядя на деревья парка, примыкающего к "Антверпену", на силуэты многоэтажек за ним и сказал себе удовлетворенно: "Ну вот, я и нашел тебя, Музыкант... Все время чувствовал, что ты где-то рядом, и вот ты сам взял и объявился. Да нет, не сам, конечно, – он улыбнулся. – Это Ты его направил сюда, Господи. – Он перевел взгляд на плывущие в синеве облака. – Что ж, ничего не может укрыться от Твоего взора. От нашего взора... Ничто и никто. И для тебя, Музыкант, скоро настанут новые времена. Ты должен быть нашим и ты будешь с нами. И тебе это понравится! А дальше... А дальше мы создадим НАШУ МУЗЫКУ, от которой содрогнется земля. И да услышат ее все!".

 

* * *

 

Проснувшись, Анатолий почувствовал на щеке теплое ровное дыхание Вики, а пять нежных пальчиков покоились у него его груди. При воспоминании о том, что было ночью, ему захотелось поцеловать ее руку, которая была так близко от его губ – стоило лишь приподнять голову. Но в то же время он не хотел прерывать ее сон. Толик и так находился на вершине счастья, ощущая, как безмятежно дышит рядом с ним женщина, при звуке голоса которой он сам еще совсем недавно боялся дышать, чтобы не выдать своих чувств к ней. И вот теперь она лежит так близко, что кажется, они стали единым целым. Даже стук двух сердец слышится как биение одного.

Сопротивляясь искушению минут пять, показавшихся целым часом, Толик все-таки не выдержал и медленно погладил ее по волосам. Потом его рука легла ей на плечо. И по ее изменившемуся дыханию он понял, что Вика проснулась.

Она потянулась сонно, как кошка. Ладонь ее заскользила по его груди и от этого движения по спине побежали приятные мурашки. Вика, опять же, подобно кошке, потерлась головой о его плечо и, счастливо улыбаясь, открыла глаза. От нахлынувшего желания Толик был готов немедленно наброситься на нее, но сдержался – теперь он знал, что любимой нравятся медленные и нежные ласки. И опять, как вчера, стал покрывать ее тело легкими поцелуями, хотя весь дрожал от возбуждения.

В закружившем его водовороте блаженства он снова услышал музыку. Только она не была похожа на те вибрации, которые излучали их тела ночью. Музыка казалась какой-то чужой и, хоть и еле различимая, все-таки мешала, подобно жужжанию мухи.

– У меня мобильный звонит, – прошептала Вика, извиваясь от прикосновения его губ.

– Пусть звонит, мы заняты, – сказал Толик, не переставая ласкать ее.

– Милый, пожалуйста! – взмолилась она. – А вдруг что-то срочное? Поговорю минуточку и снова буду только твоей.

Она сдержала пальчиком разгоряченные губы Толика и мягко выскользнула из его объятий, отыскивая по звуку невесть куда заброшенный вчера телефон.

– Алло!.. Кто?.. А–а, Коля! Ну, здравствуй. Давно не слышала тебя... Да, со вчерашнего вечера... Как там на работе? Все обошлось? О, даже более чем? Поздравляю. Рада, что смогла помочь... Да, ладно, какая там благодарность... Просьба? Давай, говори... – Она посмотрела на Толика. – Да, наверное, уже хорошо знаю... Ага, вот так? Ну, считай, тебе второй раз везет. Он сейчас рядом... Анатолий... Сейчас спрошу. Это Коля Даманский, – пояснила она Чиркову. – Из "Антверпена". Очень хочет с тобой поговорить. Наверное, предложит выступить "на бис".

Толик взял у нее мобильник:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Анатолий. Во-первых, спасибо огромное за помощь. Вы нас здорово выручили.

– Мне и самому это доставило большое удовольствие.

– А, во-вторых, мы с компаньоном хотим сделать вам деловое предложение.

– Какое?

– Хотелось бы встретиться с вами и обсудить возможность долговременного сотрудничества. Мы готовы предложить очень хорошие условия.

– Спасибо, но я уже работаю. Мне очень нравится то, чем я сейчас занимаюсь, да и коллектив у нас отличный.

– Прошу вас, Анатолий, не отказывайтесь сразу, – Даманский говорил мягко, но убедительно. – Вы ведь ничего не потеряете, если зайдете к нам в клуб и побеседуете с хозяином, Владимиром Ивановичем. Потратите буквально час, не больше. Если не сумеем убедить, то хотя бы отблагодарим за вчерашнее.

– Хорошо, – помедлив, согласился Толик. – Когда?

– О! – оживился Даманский. – Можно бы и прямо сейчас, но сдается мне, это вас не устроит. Как насчет завтра? Скажем, в четырнадцать.

– Подойдет. У меня свободный график.

– Вот и отлично.

Отложив мобильник, Анатолий обнаружил, что Вики рядом нет. Из открытой двери доносилось звяканье посуды и аромат свежесваренного кофе. "Упустил!" – с досадой подумал он.

– Ну, что, я была права? – раздался звонкий голос Вики. – Публика требует выхода "на бис"?

– Точно, "на бис". И вообще все – за...мечательно, – он чуть было не сказанул в рифму, но вовремя спохватился. – Предлагают сотрудничество. Говорят: "Вах! Очэнь выгодный условый дэлат будэм", – как сказал бы наш Рустем. А вообще твой Коля-Николай лишил меня сладкого на завтрак.

– О-о! Сыр-р-р-р-р! – засмеялась она из кухни. – Подожди немного, дорогой. Как говорится, "будет вам и белка, будет и свисток".

– Слушай, а давай отключим телефоны! Чтобы никто не мешал.

– Уговорил.

Вика встретила его на пороге кухни и вручила поднос с двумя чашками кофе, сливками и круассанами. Посмотрела на него и чмокнула в нос:

– Неси, популярный ты мой. А я еще вкусностей прихвачу.

Вернувшись в комнату, Чирков достал свой мобильник и увидел, что его ждут два сообщения от Андрея. "Толя, мне очень хреново. Понимаю, что тебе сейчас не до меня, но позвони как только сможешь". Отправлено было в шесть утра. А вторую эсэмэску Трошкин послал в десять, когда они еще продолжали спать: "Толя, срочно уезжаю – заболел отец в деревне. А тут еще Анжела... Да, беда не приходит одна. Не скучай".

Анжела, кажется, дома так и не ночевала.

Толик сразу начал звонить другу, но Андрей не отвечал. А потом появилась Вика, и думать о чем-то другом, кроме нее, уже не хотелось...

 

* * *

 

На следующее утро, придя на работу, Чирков столкнулся в коридоре с Рустемом.

– Салям, дарагой! Гдэ пропадал?

– Да так...

– Андрей просыл, штобы ты пэрэсмотрэл вашу тэкучку. Што сможэш – сдэлай сам. И письмо тэбе на столэ оставыл.

– Ясно, все сделаю. Ну, а как вы тогда догуляли?

– Отлычно, дарагой! Мэнэ такой блондынка папался! Чыстый тыгр! Канфэт, а нэ жэнщин. Такой вкусный!

– Поздравляю.

– Ладно, мы-то всэ видэли, што "Джек пот" сорвал ты. – Рустем хитро подмигнул Толику. – Панымаю, пачэму нэ был вчера!

Анатолий совсем не хотел обсуждать эту тему и перевел разговор в другое русло:

– А как Андрюха? Он с Анжелой ушел?

– Нэт, друг. Андрэю нэ павезло. Анжэл, понымаишь, сыльно молодой девочка. Глупый ыщо, гордый. Тут ыщо звездой стала. Нэт, она ушла раншэ. С другым.

– Ладно, пойду. За двоих теперь работать придется.

На рабочем столе Толик сразу увидел папку, положенную так, чтобы бросалась в глаза. Открыв ее, он обнаружил записку от друга и открытку с надписью "Мы скоро встретимся!", на которой пушистый зайчик махал лапкой зайчихе с розовым бантиком, смотрящей из окна вагона.

"Толян, жаль, что не смог поговорить с тобой до отъезда, хотя очень хотел, – писал Андрей. – Не представляешь, как мне больно! Уезжаю с тяжелым сердцем. Она даже на мой звонок не ответила. Но я все равно люблю ее. Понимаю, что теперь у нее совсем другая жизнь и она обо мне уже и не вспомнит. Просьба: передай ей от меня эту открытку. Только сначала сам прочитай. Если сочтешь, что такое не стыдно ей отдать – отдай. А если решишь, что все это – глупости и слюни, то порви и выбрось. Прошу не затрагивать эту тему, когда вернусь. Лады? Заранее спасибо. Андрей".

Толик раскрыл открытку. Внутри аккуратными буквами, совершенно непохожими на обычный небрежный и размашистый почерк Трошкина, были выведены следующие строки:

 

Я с тобой в каждом лучике света,

Я с тобой в каждой капле дождя,

В желтых листьях, срываемых ветром,

Что, спускаясь, ласкают тебя,

 

И в снежинках пушистых, что скоро

Запоют тебе песню зимы.

В проводах, что опутали город,

Принесу тебе сладкие сны.

 

И с котом, что на мягкой подушке

Замурлычет о теплой весне,

Я тебе помурлычу на ушко,

Чтобы вспомнила ты обо мне.

 

Если будет душа неспокойна

Или слишком наскучит покой,

В шуме волн, в летнем мареве знойном

Я всегда буду рядом с тобой.

 

А когда каблучки отбивают

Шаг твой легкий по мостовой,

Ты послушай – они повторяют:

"Я – с тобой! Я – с тобой! Я – с тобой!"

 

Анжеле от Андрея.

 

Толик вздохнул. У творческих людей что счастье, что горе вызывают прилив вдохновения. Жаль, что другу в этот раз выпал именно последний стимул. Нет, рвать и выбрасывать открытку он не станет, а вручит Анжеле. Возможно, через несколько лет, пресытившись богемной жизнью, она и вспомнит об Андрее.

Правда, видеть Анжелу ему не хотелось. Наверное, лучше действовать через Вику. Просто передать конверт для дочери, ничего не объясняя...

 

* * *

 

– Кириченко Владимир Иванович, – представился худощавый подтянутый человек в темных очках. У него было гладкое лицо с заостренным подбородком и зачесанные назад темные волосы. Голос звучал мягко, но уверенно. Видно было, что он занимает положение, позволяющее держаться непринужденно в любом обществе, а в определенных кругах и доминировать над людьми. – Рад встрече с вами, Анатолий. Никогда не думал, что в нашем музыкальном мире может появиться такой яркий талант. Я уже разузнал о вас кое-что, и в курсе, что музыкой вы стали заниматься недавно, а до этого работали по специальности, далекой от искусства. Но как вам удавалось скрывать свой талант? Услышав ваше выступление, я сразу понял: вот человек, который сможет перевернуть представление о музыке. Все новое! Никаких стереотипов! Никакого плагиата! Я просто поражен.

– Благодарю вас, но не знаю, заслужил ли я столько похвальных слов сразу, – ответил Толик смущенно. – Мне кажется, что "Экстаз" – не более чем просто удачная вещь. Честно говоря, мы с Андреем и сами не ожидали, что в вашем клубе ее так примут. Наверное, просто повезло, был подходящий момент.

– Бросьте скромничать, Анатолий. Я допускаю, что вы и вправду не ожидали такого успеха, но вы не можете не понимать, что это действительно была, как сейчас принято говорить, "бомба". Толпа шалела! В моем клубе никогда не звучало ничего подобного. Поздравляю вас и вашего друга с отличным дебютом, и хотел бы предложить вам обоим контракт. Пока – на год, а дальше, если мы останемся довольны нашим сотрудничеством, контракт будет продлен. Уверяю, что вы точно останетесь довольны. Шестьдесят тысяч долларов в год на двоих – нормально для начала?

– Э-э... – протянул Толик, прикидывая в уме, сколько же это будет в месяц. Получалось – по две с половиной тысячи каждому. Неплохо... Но стоит ли решать все без Андрея?

– Давайте встретимся еще раз, когда вернется Андрей, – сказал он. – У него отец заболел.

– Согласен.

– А как с режимом работы?

– Ну, разумеется, он будет не таким, как у вас сейчас. Это не значит, что вы будете работать по двадцать часов в сутки. Нет. Только по вечерам. Главное – не стоять на месте. Движение, вот что мне нужно. Движение вперед. Развитие. Новые вещи, новые аранжировки. Люди, которые приходят ко мне в клуб, должны получать не просто все лучшее, а все лучшее и новое. Потому что затасканное лучшее надоедает. А когда есть движение вперед, то и почитатели вашего таланта будут жить, кроме прочего, еще и с неудовлетворенным любопытством – что же новое вы подарите им завтра. И неважно, если завтра будет немного слабее. Это – новое, а оно всегда в цене! И новое будет притягивать в клуб людей снова и снова.

– Но сможем ли мы дать столько нового, сколько вы от нас ожидаете?

– Сможете, не сомневаюсь! Если, конечно, не начнется звездная болезнь... Мы, между прочим, собираемся кое-что модернизировать. Как вам площадка, расположенная на пятиметровой высоте, над центром зала, медленно вращающаяся вокруг своей оси? Про свет рассказывать не буду, увидите сами. И звук – получше и почище. Пришло время...

Покинув клуб, Чирков позвонил Вике. Оказалось, что она допоздна будет занята на работе, а потом у нее намечена важная встреча. Тогда Толик связался с Олегом, и вечером они надрались в "Розе ветров". А на следующий день вернулся Андрей. С отцом, слава Богу, все обошлось – врачи не видели необходимости в операции.

Об Анжеле Трошкин не упоминал – видимо, спрятал глубоко внутри свою боль и запер на замок. Услышав новость, сразу начал прикидывать что они смогут купить полезного на свое богатство. На студию почти хватало. Оставался мизер, небольшой кредит в банке – и проблема решена. А дальше – свое дело, независимость, свободное творчество, успех, слава и деньги, много денег...

 

* * *

 

– Владимир Иванович, мы бы хотели убрать пункт "пять-один", – напористо сказал Трошкин. – По нему выходит так, что все наши наработки остаются вашей собственностью, и мы теряем права на их дальнейшее использование. А хотелось бы получать дивиденды. Скажем, оговорить какой-то процент от будущих прибылей. Процентов, например, тридцать.

– У-у, молодой человек, да вам палец в рот не клади! – полушутливым тоном протянул Кириченко. Глаза его по-прежнему скрывались за темными очками. – Хорошо, соглашусь – я предвидел и такой вариант. Только не тридцать, конечно, а пятнадцать.

– Да вы нас просто по миру пустите! Давайте двадцать пять.

В конце концов сошлись на двадцати.

– Раз уж я пошел на такие уступки, заметьте, только из симпатии к вам, то давайте внесем и другие поправки. Например, произведения вы сочиняете не только по собственному усмотрению, но и в соответствии с пожеланиями заказчика, то есть – на заданные темы. Веселье так веселье, тоска значит тоска, азарт так азарт...

Обсуждение условий контракта тянулось долго. Для Анатолия оказалось неожиданным, что Кириченко, видимо, был хорошо осведомлен об их возможностях передачи через музыку тех или иных ощущений и состояний души. Иначе откуда было взяться таким фразам, как "составление и исполнение музыкального произведения, вызывающего у слушателей состояние легкой эйфории" или "музыка, усиливающая сексуальное влечение"? Эти формулировки были взяты для примера, но давали достаточное представление о том, что выжимать их намерены по полной. Правда, за хорошие деньги, если не будет сбоев и "нарушений трудовой дисциплины".

Были, конечно, и приятные моменты. Босс предоставлял им в безраздельное пользование новейшую аппаратуру, о которой многие музыканты даже и не мечтали. Чего стоил один только компьютер с сэмплерной программой модуляции любых звуков и их комбинаций, звуков как естественных, так и тех, что не встречаются в природе. Это был универсальный инструмент для создания любой музыки, с почти неограниченными возможностями, и универсальный оркестр из тысяч инструментов одновременно. Сел – и играй что хочешь. Или записал готовую вещь – воспроизводи и вноси по ходу любые изменения. В общем – просто чудо! Причем, по истечении срока контракта это чудо оставалось в их собственности в качестве премии. От этого пункта у Андрея аж глаза загорелись. Кроме того, им предоставлялась современная студия, где было все, что душа пожелает, от разнообразной записывающей аппаратуры до комнаты отдыха, душевой и чуть ли не бара. "Ого! Да там просто жить можно, – подумал Анатолий. – Бросать квартиру и переезжать туда". Студия располагалась прямо в здании клуба и имела отдельный вход.

– А что значит последний абзац? – недоуменно спросил Андрей. – "Данное соглашение подписываю в полном рассудке и принимаю всей душой, чем и гарантирую его выполнение".

Кириченко рассмеялся:

– Просто дань традиции! Когда-то давно, когда я заключал свою первую в жизни сделку, мой тогдашний юрист, человек большого юмора, ради хохмы внес в договор эти слова. Все тогда прошло просто великолепно, и с тех пор я решил сделать их своим талисманом. Это – как гарантия удачи. Суеверие, конечно, но мне помогает.

Когда соглашение приобрело окончательный вид, секретарша Кириченко подала каждому на подпись его экземпляр, уложенный в прозрачную папку-файл. Толик попытался вытащить контракт, но листки словно прилипли и никак не хотели вылезать из папки. Чирков потянул сильнее – и край бумаги, как бритва, порезал ему указательный палец. Подписав последний лист, он увидел, как тяжелая красная капля упала прямо на его подпись.

– Толян, ты что, порезался? – удивился Андрей.

– Вот, возьмите. – Кириченко протянул Толику салфетку. – Ничего страшного, бывает.

– Документы вам испачкал, – смущенно сказал Толик.

– Чепуха, – Кириченко расписался на листке с красной кляксой. – Пусть это будет мой экземпляр.

Он снял очки, потер глаза, взглянул на Чиркова – и тот чуть не упал со стула.

Лицо Кириченко не вызывало у него никаких ассоциаций, но вот такие глаза он уже видел. На него смотрели холодные стальные глаза Кравцова, человека, который умер, но перед этим отнял жизнь у доктора Меера. Именно этот взгляд в клубе "Антверпен" вывел Чиркова из состояния эйфории, вызвав чувство опасности и полной беззащитности...

 

* * *

 

Вечером Анатолий встретился с Викторией в уютном кафе. Гальперина, как всегда, была ослепительна. Даже одетая в джинсы и футболку, она была окружена той особой аурой, которая выделяет людей состоявшихся и состоятельных. Впрочем, все это было для посторонних. Для него же она была просто Викой, самым милым и близким существом на земле.

– Это для Анжелы, – сказал он, протягивая ей конверт с открыткой Андрея. – Просили передать.

Вика подняла брови, но ничего не сказала и спрятала конверт в сумочку.

Внезапно Анатолию захотелось рассказать ей о своей тайне и сомнениях насчет Кириченко. Но поверит ли она?

Виктория улыбнулась ему, мгновенно преобразившись из светской львицы в милую влюбленную девочку, и он понял, что если кто-то и поверит, то именно она.

Он рассказал все с самого начала, с того момента, когда впервые открыл дверь в старинный особняк, странным образом сохранившийся в трущобном районе. Анатолию не приходилось подбирать слова. Он говорил эмоциями, а этот язык был понятен и прост. Вика ни разу не перебила его – сидела и слушала, широко раскрыв глаза, и только чуть сильнее сжимала его руку, когда он описывал самые острые моменты. И ни тени недоверия не было на ее серьезном лице.

– Так ты считаешь, что работа у Кириченко может быть опасной для тебя? И хочешь моего совета?

– Да. Мне не с кем больше поделиться. Андрей не поймет, да и вообще не поверит...

– Толя, раз контракт подписан, то получается, что свой выбор ты уже сделал. Ну, отсоветую я тебе это сотрудничество – а что изменится? Документы оформлены, форс-мажора нет... Да и о какой-то реальной угрозе говорить пока не приходится. Ты ведь Кириченко нужен, зачем ему тебя трогать? Я не хочу сказать, что интуиция тебя обманывает. Раз уж ты получил особый дар, то и на подсознание, думаю, он тоже распространяется. Но...

– Да какой это дар, Вика?! Просто результат новой учебной методики, вот и все!

– Но ведь сама методика утрачена. И только ты успел вкусить ее плоды да еще и жив остался. А где твой Меер? А Кравцов? Так что дар это, самый настоящий. А вот что он принесет тебе и окружающим – это уже во многом зависит от тебя.

– Получается, что и от Кириченко тоже.

– Возможно. Но ты не складывай крылья раньше времени, мужчина! Несомненно, тебя хотят использовать. А твоя задача – извлечь для себя максимальную выгоду с минимальными потерями. Это игра, Толя. Как шахматы. И раз ты в нее уже включился, то просто старайся просчитывать наперед свои ходы и ходы противника. И самое главное, – Вика тепло улыбнулась, – что я с тобой. Ты мой, и никто тебя у меня не отнимет. Слишком долго я тебя ждала.

Это было безумно приятно слышать. И чувство, что его любит такая женщина, придало Анатолию сил. Мысли потекли спокойнее и Кириченко перестал казаться ужасным зверем.

– Для того, чтобы выстроить линию обороны, тебе нужны две вещи, – продолжала искушенная в таких делах Вика. – Это информация о намерениях противной стороны и точное знание собственных сил. Намерения Кириченко ты, допустим, частично узнаешь уже в понедельник, когда начнешь у него работать. А вот насчет себя самого... Ты-то сам знаешь свои истинные возможности? Что именно ты можешь?

Чирков пожал плечами:

– Понятия не имею. Легче рассказать, как все происходит.

– Стоп. Ты сочиняешь музыку, способную воздействовать на подсознание...

– Нет, не так.

– А как?

– Я ничего не сочиняю, не придумываю. Поначалу пробовал, но без толку. Просто в какие-то моменты я начинаю ее чувствовать. Воспринимать то, чего не слышат другие. Когда я увидел тебя впервые, от тебя просто исходил целый поток звуковых волн. Чувствовал это, наверное, не я один, а вот понять, что именно это такое, переработать и воспроизвести, получилось, видимо, только у меня. То же самое и в других случаях. Остальные, допустим, только чувствуют тепло, холод или, например, боль, а я еще и слышу их. Понимаешь? У меня в голове все перерабатывается в звуки и созвучия.

– Неужели любое ощущение может стать музыкой?

– Это не совсем музыка... Набор разных нот, их последовательность, тональность, интервалы между ними. Эмбрион... Музыкой его назвать еще нельзя. Необработанные созвучия могут представлять для слуха, например, всего несколько щелчков или, наоборот, какую-нибудь дикую какофонию. Это еще не мелодия. Но будучи вставленными в музыку, они заставляют звучать ее так, что она становится реально ощутимой для других органов чувств. Аранжировкой, как раз, занимается Андрей. Это у него получается гораздо лучше, чем у меня.

– Выходит, в одну и ту же мелодию можно вставить созвучия, абсолютно противоположные по воздействию?

– Практически – да. Но не забывай, что любая музыка сама по себе уже несет определенный эмоциональный заряд и лучше, если добавленные созвучия и уже существующие сходны, а не различны. Тогда они дополняют друг друга, а не взаимоуничтожаются.

– А ты контролируешь свой дар или все происходит независимо от твоего желания?

– Скорее всего, не контролирую. В большинстве случаев я – просто приемник-ретранслятор. Это накатывает на меня, как прибой, и избавиться от этих ощущений по своей воле я не могу. А вот вызвать определенные эмоции или ощущения в собственном теле – могу. Не всегда, но довольно часто.

– Так, это уже лучше. А если представить, что ты настроился, скажем, на драку – ощущаешь волны музыки агрессии, ожидаешь ударов, а вместо этого тебя начинают щекотать или делать расслабляющий массаж. У тебя возникнут новые звуки? И как они уживутся со старыми? Кто победит?

– Я как-то не задумывался над этим и не пробовал... Но, по логике, два противоположных воздействия должны взаимоуничтожаться, если они равны по силе. Или, если не равны, то одно из них останется, просто будет настолько слабее, насколько сильным было противоположное.

– Знаешь, что для тебя сейчас самое главное? Как можно скорее научиться управлять своими способностями. Стать не приемником, а творцом своего восприятия. И уметь выключать собственные ощущения.

– Легко сказать! Но как это сделать?

– Как? Тренировками, конечно! Пробуй, ищи, развивайся!

– Постараюсь...

– А еще – один очень важный момент. Ты говорил, что не помнишь почти ничего из того, что происходило с тобой во время эксперимента, но в памяти всплывают какие-то смутные обрывки информации. Так?

Анатолий кивнул.

– А раз всплывают фрагменты воспоминаний, – развивала свою мысль Вика, – значит где-то в подсознании должна существовать и целая картинка. Вспомнишь ее – и, не исключено, получишь ключ к полному пониманию происходящего и управлению своими возможностями. И если даже те крупицы, которые ты помнишь, позволяют создавать то, что ты создаешь... Даже не представляю, что будет, если ты вспомнишь все. Боюсь только, что эта задача будет посложнее первой. Но ты уж постарайся. И побыстрее.

– Вика, настоящий подарок судьбы, это не мои приобретенные способности, а ты – самая прекрасная и самая умная из женщин. И по-настоящему счастливым я чувствую себя только рядом с тобой.

– Не забывай, что даже наша встреча – это тоже следствие того, что с тобой произошло. Видишь, как все взаимосвязано в нашем мире. А вот следствием твоей грубой лести будет то... – Виктория сделала многозначительную паузу, а потом очаровательно улыбнулась и закончила: – То, что сейчас мы едем ко мне!

И, уже обнимая его, прошептала в самое ухо:

– Я безумно, просто безумно соскучилась по тебе.

 

* * *

 

Первая неделя работы в "Антверпене" прошла на волне ажиотажа от "Экстаза". Ничего другого Анатолию придумать за это время не удалось, да новый шеф пока и не требовал. Были обычные рабочие вечера в изрядно подвыпившем зале, заканчивающиеся исполнением "Экстаза", что открыл им дорогу сюда. С залом, в основном, работал Андрей. Трошкина просто распирало от удовольствия, когда в ответ на его реплики снизу несся восторженный визг и крики. Он, казалось, нашел свое истинное призвание и был полон сил и энергии.

Это именно он в первый же день работы на новом месте предложил придумать сценические псевдонимы. Себя он обозвал быстро – Ди-джей Wind – ветер, а потом начал придумывать и Толику всякие прозвища, сплошь английские, но Чирков не захотел стать ни ди-джеем Мечтой, ни Прикосновением, ни Душой, ни Молнией, ни Космосом. Его раздражали все эти глупые клички. Наконец Андрей поднял руки вверх:

– Все, не могу больше! Уморил ты меня совсем, переборчивый ты наш. Ну, сам предложи хоть что-то, не обойтись же без этого, Толян! Все ди-джеи сейчас с кличками. И ничего – живут и творят. И денег отгребают, кстати, вполне нормально.

– Хорошо, – сказал Чирков. – Я буду Меером. Ди-джей Меер.

– А что такое "меер"? – полюбопытствовал Андрей. – Как переводится?

– Это фамилия. Артур Моисеевич Меер... Без него мы с тобой не имели бы того, что имеем сейчас. Он был для меня кем-то вроде учителя. Наставник...

– Ладно, годится.

Домой оба попадали только утром. Но, если Андрей засыпал как убитый, то Анатолию дневной сон давался с большим трудом. Перестроиться из "жаворонка" в "сову" никак не получалось. Ему мешал солнечный свет, а когда он поставил на окна жалюзи, то выяснились другие раздражающие факторы: шум автомобилей, гомон ребятни на детской площадке, не говоря уже о соседе–тинэйджере, врубавшем на полную громкость что-нибудь типа: "Сегодня отец купил мне новые колонки. Теперь всем конец! Соседи, вешайтесь, подонки!".

Благодаря всему этому набору житейских прелестей, под конец недели Толик был подобен зомби или матери– одиночке, счастливой обладательницы орущей двойни, после месяца бессонных ночей. А спать ему хотелось по-прежнему в самый разгар его теперешнего рабочего времени – с двенадцати ночи до четырех утра. Чуть-чуть исправлял положение лишь крепкий кофе, которым Трошкин пичкал его во время работы в безумных количествах, способных довести до кофеинового шока стадо слонов.

– Слушай, – сказал Андрей, когда Чирков в очередной раз задремал прямо за пультом, – ты бы снотворное принимал, что ли, после работы, а то так скоро станешь полностью профнепригодным и выгонят нас с тобой отсюда к чертовой матери. Если доживешь, конечно...

– Да пробовал я, – вяло отбивался сонный Анатолий. – В нормальных дозах – не берет, а глотать "колеса" горстями, как наш предшественник – боюсь, что присяду скоро на эту гадость.

– Ну, так напиши себе "Волшебную колыбельную" типа: "Глазки закрывай, Толик, баю-бай, пока не пришел к тебе страшный Бабай!". А он обязательно к тебе придет, вот увидишь, и подарит тебе инфаркт в коробочке с бантиком. Если не научишься отдыхать, как все нормальные люди.

Слово "колыбельная" зацепилось за край сознания, и когда, под какой-то медляк, Чиркова снова стало клонить в сон, музыка пришла к нему сама. Она разговаривала с ним нежным голосом его матери, рассказывавшем о далекой прекрасной стране, где всегда лето, где розовые зайцы разъезжают верхом на добрых слонах, а солнышко по вечерам купается в теплом море под размеренный ласковый шум прибоя. Она звучала ритмом колес на стыках рельсов, шелестом осеннего леса и потрескиванием ночного костра. Шорохом свежего сена и песнями цикад. Мурлыканьем кошки и мерным стуком дождевых капель по крыше бабушкиного дома.

Звуки окружали его, сладкой струйкой втекали в тело, расслабляли мышцы, успокаивали дыхание и, сплетаясь в причудливые комбинации, замедляли биение сердца. И вот уже веки его опустились, пульт превратился в мягчайшую пуховую подушку, и сон понес его по волнам ничуть не хуже, чем иллюзион доктора Меера.

На рассвете, выходя из клуба, вялый, но все-таки отдохнувший Толик сказал Андрею:

– По-моему, я придумал новую музыку. Ту самую "Волшебную колыбельную"...

Через день обработанная Андреем мелодия уже поселилась на диске в плеере Чиркова. Сам аранжировщик несколько раз засыпал во время творческого процесса.

Теперь Толик мог, наконец, нормально выспаться. И сон, что навевала на него эта музыка, не могли прервать ни автомобили, ни детвора, ни девяностоваттные колонки соседа–меломана.

Но на этом история "музыки сна" не закончилась. Андрей, первым испытавший на себе действие "Морфеевой симфонии", решил помочь одному своему приятелю, чей маленький сынишка плохо спал и кричал по ночам.

На ребенка музыка подействовала моментально. Счастливые родители отблагодарили Трошкина бутылкой дорогущего коньяка, которую Андрей с Толиком распили в ближайший же выходной. За распитием Трошкин и родил идею:

– По контракту мы должны все созданное предоставлять шефу. А давай вместе с "Колыбельной" подкинем ему предложение: записать такой диск, растиражировать и продавать страждущим. Грудных детей у нас навалом, а сколько взрослых страдает от бессонницы! Глушат таблетки пачками! А мы им раз, пожалуйста: "Безвредная, экологически чистая снотворная музыка, не вызывающая привыкания. Побочных эффектов не обнаружено". Что скажешь?

– А шеф нас не пошлет с этой идеей? Колыбельная... Мы ведь должны зал заводить, а не усыплять. Ха! Представь: ночной "Антверпен", полный громкого храпа. Шарль Перро, "Спящая Красавица"! И официанты нас порвут на части. Шутка ли, остаться без чаевых!

– Зато охранники будут довольны: спокойно, никто не буянит. Давай попробуем, Толян!

Чутье не подвело Андрея. Кириченко не только благосклонно отнесся к этой идее, но и похвалил за предприимчивость. Вскоре первые диски с "Волшебной колыбельной" отправились успокаивать "ванек-встанек". Предприятие это не носило характера громкой акции. Шеф придерживался спокойной и ненавязчивой политики "медленного внедрения" через поликлиники и больницы, где каждый врач, выписывающий своим пациентам данный курс лечения, имел свой процент от сбыта.

Вообще, Кириченко не часто общался с ними и не обременял чрезмерным контролем. Время от времени, через Даманского, он передавал им даже не распоряжения, а, так сказать, пожелания – какой темой можно порадовать посетителей клуба.

"Антверпен" становился все более модным. По вечерам пустых мест в большом зале совсем не оставалось. И это была, несомненно, их заслуга. Где еще можно было, не выезжая из большого пыльного города, насладиться весенним цветением садов Италии или вдохнуть свежий океанский бриз? Или, сидя за столиком, ощутить себя птицей, пролетающей над вершинами Альп. Или стать султаном, владыкой роскошного гарема и половины мира, чувствовать на себе подобострастные взгляды сотен влюбленных в тебя женщин.

Музыка могла очень многое. Могла подарить бурную радость и тихую печаль. Могла сделать решительным или сентиментальным. Дать возможность почувствовать себя ребенком и седым мудрецом. Узнать, насколько яркими бывают звезды и какими душистыми – полевые цветы. Насколько нежными могут быть женщины и темпераментными мужчины. Передать через музыку те или иные образы и эмоции Анатолию становилось все проще. Не надо было придумывать ничего нового. Достаточно было лишь вспомнить либо пережитое им самим, либо чувствовать пережитое и виденное другими. Каждый из посетителей излучал свою мелодию, сотканную из личных переживаний и впечатлений. Он чувствовал их всех. Оставалось только выбрать нужное. А аранжировки Андрея придавали темам черты обычной музыки.

Шеф был доволен. Это выражалось в щедрых премиальных.

Но в начале октября Толик и Андрей были приглашены к нему в кабинет, и Кириченко поставил перед ними новую задачу.

– Вам не кажется, молодые люди, что хватит кормить наших клиентов легкими блюдами? Иначе они привыкнут. Предлагаю встряхнуть их чем-нибудь экстремальным. Наполнить до краев адреналином.

– У вас есть конкретные предложения или нам действовать на свое усмотрение? – спросил Анатолий.

– Действовать, конечно, вы будете на свое усмотрение. Но предложение есть. Надо дать почувствовать людям настоящую стихию. Промочить их до нитки хорошим дождем или обдуть ветром. Как вы на это смотрите?

– Интересная задумка! – сразу же загорелся Андрей. – Толян, что скажешь?

– Сделаем, – уверенно ответил тот.

 

* * *

 

Тема дождя была готова через три дня.

Вечер начался как обычно. Стандартная программа, часов до десяти, пока собирался народ. Но вот музыка стихла.

Раздалось еле слышное потрескивание ударных. Звук был настолько легким, что казалось, будто шуршат, перекатываясь, песчинки, несомые сухим ветром. Шуршат по мостовым деревянных городов, по черепице, по крышам хижин из тростника, по юртам скотоводов, затянутых шкурами, по золоченым куполам мечетей, у стен дворцов и теремов. Песок струится из дверей, течет по высушенным листьям и траве, скользит по одежде, скрипит на зубах, засыпает глаза.

В шорохе песка появился новый звук. Это вздох горячей пустыни. Толпа на танцполе начала тяжело дышать. Люди почувствовали этот песок, и пыль и жар от раскаленных солнцем скал. Все разом остановились. Парни расстегивали рубашки и оттягивали горловину футболок, по лицам юных девочек струился пот, смывая косметику и оставляя на щеках дорожки от туши. Посетители за барной стойкой требовали льда, а бармен, открыв холодильник, наслаждался прохладой, идущей изнутри, и не торопился выполнять заказы.

Толик ввел в эту гамму звуков новые тона. Мелодия стала глуше. Казалось, весь мир окутала вата, слои которой все утолщались и уплотнялись. Воздух сгустился, потяжелел, начало парить.

Из динамиков вырвался первый отдаленный раскат грома. У Андрея получилось смодулировать его очень точно. Он звучал отовсюду. Люди начали терять чувство реальности. Многие из них уже не видели зала, для них существовал только горизонт, затянутый тучами, и спертый воздух, влажный, как в бане, и почти такой же горячий. Они ждали дождя. Они хотели его, несмотря на то, что где-то в душе нарастало беспокойство – извечный страх сухопутного существа перед водной стихией. Ритм музыки начал нарастать. Толик поймал себя на том, что и сам начинает посматривать на стеклянную крышу, опасаясь за ее надежность.

Ветер из динамиков усилился, принося прохладу в разгоряченный зал. В электронном потоке звуков можно было уловить треск ломающихся сучьев и полный тревоги шелест листвы.

Вдруг все разом стихло. Ни звука... И в этой тишине вдруг – "кап!" – запела струна. И еще – "кап... кап... кап...".

Со следующим порывом музыкального ветра ощущение отдельных капель исчезло. Надвинулась, нарастая, стена дождя, и с небес обрушилась вода. Народ в зале ощутил на себе ее струи.

Толик добился желаемого эффекта. Барабанная дробь дождя была настолько реальна, что он сам видел эти низвергающиеся потоки. Он, как Перун, восседал на туче и пускал стрелы молний, раскаты грома и бесконечные водные нити вниз – на землю.

От грохота люди зажали уши ладонями. В воздухе явно пахло озоном. Толик ликовал. Он чувствовал, как вода стекает по его волосам, заливает глаза, струится по телу. Прилипли к ногам брюки, промокли туфли.

Он был увлечен своей импровизацией. Вспоминались все летние ливни: в лесу и в открытом поле. Он перестал видеть лица людей в зале, и забыл про их существование. Не было ничего кроме дождя. Он уже не играл, а просто ловил стихию. Пальцы сами извлекали из компьютера водные потоки, электричество и громовые раскаты. Он не контролировал свое тело, его руки стали как бы инструментом чужой воли, а сознание – только зрителем. Он понимал, что воды будет много, ее должно быть много, чтобы очистить землю от грязи, от пыли и, возможно, даже от человечества. Уже слышно было, как внизу плещутся волны...

Он не видел, как люди забирались с ногами на столы и стулья, не видел толпу, штурмующую лестницу на второй этаж. Люди превратились в дикую стаю обезьян, ищущих спасения от наводнения. Мужчины отталкивали женщин, стремясь забраться повыше. Это была борьба за выживание. Те же вибрации ужаса чувствовал Ной, когда его ковчег плыл в прибывающих водах, оставляя позади руины и тонущий мир. Это была генетическая память обо всех мировых потопах. От первого таяния ледников, до последнего потопа, описанного в Библии. Вода смывала всю мерзость, все грехи этого мира.

Неистовая симфония набирала силу, и вдали уже слышался грохот гигантских волн, которые в одно мгновение сотрут все следы цивилизации, как только достигнут берега.

Паника в зале "Антверпена" сменилась тихим, сковывающим движения ужасом и безысходностью. Люди смирились перед мощными разрушительными силами природы, перед их последним жутким аккордом.

Анатолием владело чувство мрачного торжества. Он все так же не видел ничего вокруг. Он был весь в ливне. Он сам стал частицей и этого ливня, и этой гигантской волны, готовой поглотить мир. Пальцы с бешеной скоростью бегали по клавиатуре компьютера, сея вокруг дождь. Он был рад воде. Ему хотелось вдохнуть ее полной грудью, как воздух, погрузиться в нее с головой и раствориться в этом океане. И пальцы превращались в диковинных рыб, скачущих по веткам коралла-компьютера...

Внезапно его будто швырнуло к скалам. Он почувствовал толчок, полет и удар обо что-то. Это был пол. Он лежал, не понимая, что с ним – слишком уж резким был переход. Повернув голову, Чирков увидел Андрея, который лежал рядом, вцепившись в его рубашку. Освободиться от захвата удалось с трудом – рука Трошкина была сжата намертво, так, что побелели костяшки пальцев. Ничего еще не соображая, Анатолий поднялся на ноги и оглядел зал.

Зрелище было пугающим.

Танцпол опустел. На столах же, стульях и барной стойке застыли молчащие люди с побелевшими лицами и безумными глазами. Некоторые были в обмороке. Еще больше народа толпилось на лестнице, ведущей на второй ярус. От былого лоска посетителей не осталось и следа. Волосы женщин были спутаны, платья измяты и испачканы. У мужской половины дела обстояли не лучше – пиджаки с оторванными рукавами, рубашки без пуговиц...

Толик понял, что все они до смерти перепуганы, даже бравые охранники. Почему? Он еще раз обвел глазами зал, ожидая увидеть или взрывное устройство, или ползающих ядовитых змей. Но ничего этого не было. Только оброненные на пол дамские сумочки, пуговицы, обрывки одежды и посуда со столов.

Тишина длилась не меньше минуты. Казалось, все находящиеся в клубе решают тот же вопрос что и Анатолий. И как гром среди ясного неба прозвучал одинокий женский голос:

– А где же вода?! Здесь же нет воды!

И все словно пробудились. Как в финале сказки о Спящей Красавице, когда спадают чары с королевского дворца и все придворные, разом очнувшись, продолжают заниматься тем же делом, за которым их застал сон, насланный доброй феей. Люди пришли в движение одновременно, с той лишь разницей, что не стали, как в сказке, продолжать делать то, что не доделали. Они слезали со столов и стульев, спускались с лестницы, удивленно перешагивали через битые бокалы и тарелки, обходили лужи из вина и рассыпавшиеся салаты и фрукты. Они с изумлением разглядывали друг друга, поправляя одежду, и то здесь, то там слышалось:

– Ты тоже видел воду?

– Я же не сошел с ума? Ведь это было?!

– Неужели новый оптический эффект? Я же видел, чувствовал воду!

– Нас что – разыграли? Не может быть, я ведь чуть не утонула!

– А я нахлебался воды так, что до сих пор тошнит.

– А волны? Ты видела? Целые водяные горы!

Какой-то бандюковского вида мужичок говорил своему другу:

– Братан, слышь, я чуть не обоссался, в натуре! Как пацан, понимаешь? Что ж тут было?

– Не знаю, – отвечал кореш. – Но думал – все, кранты! Ну, мы с тобой не двинутые? Не могли же к нам прийти одинаковые глюки! Ты видел эти волны, блин? Отвечаю, даже тот шторм на Карибах и в долю не канает с этим!

Одни голоса перекрывались другими. Стильные девчонки хлюпали носами в салфетки и напоминали испуганных первоклассниц. Ранее холеные и уверенные в себе крутые бизнесмены заливали шок оставшейся кое-где водкой и не поднимали глаза на своих спутниц, которых они несколько минут назад спихивали в воду, прорываясь наверх в лучших традициях "Титаника". Кто-то так и сказал:

– Это было как на "Титанике". Теперь понимаю тех людей...

И тут в зале прозвучал голос, показавшийся гласом Божьим – спокойный, уверенный и даже несколько насмешливый, что было просто невероятно:

– Господа, я думаю, что никто из вас в жизни не слышал ничего подобного.

На сцене с микрофоном в руках стоял сам хозяин заведения. Кириченко улыбался, торжествующе оглядывая окружающих. Судя по всему, музыка Чиркова на него никак не подействовала.

– Это еще раз доказывает, что "Антверпен" – лучший клуб нашего города! И не только нашего! Таких зрелищ, как у нас, вы не увидите нигде. Ни один клуб не может похвастаться такими спецэффектами! Никогда и нигде вас не удивят настолько сильно, насколько можем удивить мы! Как владелец клуба, я приношу свои извинения тем, чья нервная система оказалась не готова к такой встряске. Мы готовы возместить нанесенный вам материальный ущерб. А что касается морального... – он сделал театральную паузу. – Думаю, что начало новой эпохи популярности нашего клуба надо отметить. Сегодня "Антверпен" угощает всех своих гостей. Обещаю, что еще не раз вам запомнятся вечера, проведенные здесь! Мы всегда ждем гостей и рады вам! И особую благодарность я выношу нашим МС, озвучивавшим этот необыкновенный спектакль. Браво, ребята! Вы – лучшие! Настоящие суперстар!

Кириченко посмотрел на Толика и Чирков прочел в его взгляде: "Это только начало. Теперь будем делать так, как я скажу! И ты это прекрасно понимаешь, и никуда не денешься".

Толик отвел глаза.

"Это ведь ты все натворил, Толян? Да? Я знаю – это ты! – сказал его внутренний голос. – Зачем ты это сделал?"

Он почувствовал руку на своем плече и понял, что "внутренний голос" был голосом Андрея, который уже пришел в себя и встал.

– Зачем, Толян? Пусть они думают, что это были оптические спецэффекты, но мы-то знаем, что никаких эффектов не было, кроме одного – этой твоей музыки! Черт тебя побери! Мы же все чуть не сдохли! Ведь все поверили в этот кошмар! Я думал, что сейчас утону вместе со всеми! Тебя спасти хотел, стащил со стула. А тебя все это забавляло? Ты хотел, чтобы все утонули? Все эти люди? И я? А может, и ты сам? Толян, мать твою, не молчи! Скажи что-нибудь или я двину тебя по голове этим стулом!

– Давай... Ты же сам все понимаешь. Это было как... Я не могу противиться. Помню только воду и помню кайф. И то, как мне безумно хотелось, чтобы воды было больше... Андрей!

– Ну?

– Ведь этого не может быть! Так просто не бывает! Я знаю – есть хорошая сильная музыка. Она может влиять, может нравиться, может вызывать эмоции. Но такое мне и не снилось! Это же полный бред! Как можно заставить поверить такую кучу нормальных людей в то, чего нет?! Не могу объяснить... Я боюсь этого, Андрей! А еще больше боюсь того, что может быть.

– Собирайся. Пойдем туда, где нормально, где пьют и слушают глупые песни с примитивным мотивом, и где не надо думать и бояться. А определяться будем после.

Они покинули "Антверпен" через запасной выход и уже не слышали, как зал ревел, требуя МС, – не для расправы, а для пьяного восхищения и благодарности. И, наверное, в ожидании услышать снова "что-нибудь этакое".

Они не пошли ни в "Розу ветров", и ни в какой другой кабак, а просто взяли в ночном магазине две бутылки "Немирова", четыре пива, маслин и томатного сока и устроились в парке. И там, на лавочке, когда вторая бутылка уже подходила к концу, Толик решился, наконец, рассказать другу о докторе Меере, его машине и эксперименте, который, судя по всему, все-таки прошел успешно. Даже более чем успешно. Для него, Чиркова.

А когда Андрей усвоил это, пришла пора рассказать и о Кириченко с глазами Кравцова...

 

* * *

 

Телефонный звонок раздался, как показалось Толику, посреди ночи.

– Слушаю... – прохрипел он.

– Доброе утро, Анатолий. – Он сразу узнал Кириченко и сон как рукой сняло. – Примите мои поздравления по поводу вашего вчерашнего успеха. Боюсь, что у нас начнутся проблемы со свободными местами. Только десять утра, а все столики на вечер уже заказаны. – Кириченко благодушно рассмеялся в трубку.

– Э-э... – выдавил Чирков, борясь с похмельем. Водка с пивом – что может быть хуже?!

– Давай к делу, – шеф почему-то перешел на "ты". – Жду тебя в клубе. Нужно поговорить. Чувствую, что ты отметил вчера свой успех и не совсем еще пришел в себя. Но время, как говорится, не ждет. Через двадцать минут спускайся вниз, Николай за тобой заедет.

Он сел и потряс головой разгоняя туман в голове. Позвонил Андрею – но тот не отвечал.

Едва успев выпить кофе, Чирков, пошатываясь, выскочил на улицу. Его тревожил предстоящий разговор. Чего еще нужно от него Кириченко?..

У подъезда ждал "Saab" с Даманский, курившим и сплевывающим на асфальт из открытой дверцы. Вид опухшего, сонного Анатолия вызвал у него улыбку:

– Привет! Вовремя уложились. Видать, погуляли вчера?

– Было дело, – буркнул Толик.

– Ну и правильно. Садитесь, прокачу с ветерком! Глядишь, и хмель выдует по дороге.

– А за Трошкиным будем заезжать?

– Да нет, не было мне такой команды...

Кириченко ждал в своем кабинете. Его деловой костюм сменили вельветовые брюки свободного покроя и рубашка. Без галстука и обычной чопорности он, однако, выглядел не менее солидно. Единственной деталью, отличающей шефа сегодняшнего от шефа всегдашнего, было отсутствие темных очков. И хотя Кириченко улыбался, серые глаза отсвечивали все тем же, знакомым Анатолию, холодным блеском стали. Они жили как бы отдельно от лица. Ни радости, ни злости, ни каких-либо других эмоций. Только всепроникающие рентгеновские лучи.

Вылитый Кравцов. Толик еще раз сравнил их, и в очередной раз убедился, что ошибки здесь быть не может.

– Добрый день, Анатолий. Вижу, вы с напарником неплохо повеселились.

"И этот туда же", – подумал Чирков.

– Здравствуйте, Владимир Иванович, – он старался не смотреть шефу в глаза, а сосредоточить взгляд выше, где-то на середине лба.

– О, вот и в голосе чувствуются последствия тяжелой битвы с "зеленым змием". – Кириченко рассмеялся. – Знаешь, давай пройдем в другое место, более располагающее к непринужденной беседе.

Чирков только открыл рот, собираясь задать вопрос по поводу Андрея, как шеф, словно читая его мысли, сказал:

– Беседовать будем вдвоем, без Трошкина. Ведь основную работу выполняешь именно ты. – Последовало быстрое просвечивание рентгеном. – Не возражай, я знаю.

Они прошли по коридору, и Кириченко остановился, открывая кодовый замок. За дверью начиналась лестница, ведущая наверх. Через четыре пролета она закончилась еще одной дверью. Шеф распахнул ее и Толик понял, что они находятся на крыше клуба. Мелькнула шальная мысль, что вот сейчас он увидит вертолет и дальше последует визит в загородную резиденцию Кириченко, где ему, говоря словами героя одного хорошего фильма, "сделают предложение, от которого он не сможет отказаться". Они вышли на крышу, покрытую зеленоватым упругим материалом, делающим шаги почти неслышными. Нет, никакого вертолета там и в помине не было, а была площадка для отдыха, нечто вроде кафе под открытым небом.

Сейчас, в теплый, но далеко не жаркий октябрьский день, находиться здесь было одно удовольствие. Если, конечно, не учитывать сопутствующие обстоятельства. Легкий ветерок свободно гулял между стеклянным куполом клуба и ограждением из светлого металла. Середину площадки шириной не более десяти метров занимал небольшой мраморный бассейн с таким же миниатюрным фонтаном посередине, с листьями кувшинок на поверхности воды и живыми рыбками. Вокруг бассейна располагались места для сидения, этакий симбиоз лавочек и диванов, и пластмассовые столики. Барная стойка выставляла на обозрение птиц приличный ассортимент спиртных и прохладительных напитков.

Кириченко не торопил его, давая возможность подробно рассмотреть окружающую обстановку. Только когда взгляд Чиркова опять вернулся к нему, шеф указал на ближайшие к бару сиденья:

– Ну, начнем мы, наверное, с приема лекарства? Ты что предпочитаешь – хорошее пиво или что покрепче?

– Нет, нет! Спасибо, – садясь, замотал головой Толик. – Вы знаете, я на второй день никогда не пью, даже если очень плохо. Просто организм не принимает.

– О, а это – плюс! Значит, спиться тебе не грозит. – Кириченко опять вполне дружелюбно рассмеялся. – Но для тебя все равно найдется средство от похмелья. Только не спрашивай из чего оно приготовлено – сам не знаю. Поставляет один друг, для особых случаев. Вроде как из Мексики. По индейскому рецепту. Помогает, испытано на себе. Да и на вкус вполне сносное.

Из граненой бутылки, явно ручной работы, шеф налил Толику в бокал ярко-зеленую жидкость, ну точь-в-точь, как не забытый еще отечественный "Тархун". Вот только без газа и с совсем другим запахом, напоминающим аромат свежескошенной сочной травы.

Покопавшись в принесенной из кабинета папке, Кириченко оставил ее на барной стойке и, вернувшись, сел на соседнюю скамейку, с бокалом напитка в руке, скорее всего – безалкогольного. Чирков никогда не видел шефа выпившим.

Кириченко поднял бокал:

– За вчерашний успех! – И прибавил чуть тише: – И за успех будущий.

Толик сделал осторожный небольшой глоток из своего бокала. Вкус был мягким, освежающим. Интересно, действительно ли пройдет от этого компота головная боль? Пока он, не торопясь, пил индейское "лекарство от похмелья", шеф уже осушил свой бокал до дна и, вернувшись к барной стойке, наливал себе новую порцию.

Внезапно Чирков почувствовал, что невидимый обруч лопнул и голове стало легко. Он глянул на свой бокал – там осталась еще добрая половина зеленого "компота". Вот так напиток! Всего три глотка и бодуна как не бывало! По сравнению с этим "Слайт" – просто заурядная шипучка с посредственным вкусом. Вот что надо производить! Тут и без рекламных трюков результат налицо. И никаких обманывающих мелодий.

Настроение резко улучшилось, и теперь Анатолий с нетерпением ждал, что же такое предложит ему шеф.

– Анатолий, а почему ты выбрал себе такое сценическое имя – ди-джей Меер? – вернувшись с бокалом и папкой в руках, спросил Кириченко.

– Это... – он замялся, размышляя, что значит эта фамилия для шефа. – Это в память об одном человеке. Он очень много для меня сделал.

– Понятно... Ладно, к делу. Твоей музыкой заинтересовался один очень известный исполнитель. Как особа, имеющая, по нашему контракту, право на передачу твоих произведений третьим лицам, я уже смог ему кое-что продать. Учитывая, естественно, и твои интересы. Сумма получилась довольно значительная. Так что можешь обрадовать напарника – вы вместе станете богаче на тридцать тысяч.

– Тысяч чего?

– Ну, конечно, долларов! Или ты предпочитаешь евро?

– Не важно, деньги, они деньги и есть. А сумма действительно приятная.

– Так вот, – продолжал Кириченко, – а вчера представитель одного заказчика, назовем его пока так, сделал нам очень выгодное предложение. Это не просто солидный заказ. Я бы даже назвал его "монументальным", как бы высокопарно это не звучало. Мне хотелось бы прояснить некоторые моменты... Они могут повлиять на твое отношение к делу и, следовательно, на качество исполнения данной задачи. Главная же цель этой нашей встречи – установление между нами ПОЛНОГО взаимопонимания. Я хочу, чтобы мы с тобой стали мыслить одинаково и вместе идти к общей цели.

Сердце Толика сжалось. Предчувствие не обмануло его. Этот разговор решит все. Он ощущал себя амебой под мощным микроскопом и был уверен, что шефу видны сейчас все его мысли и опасения. Поэтому просто придется быть откровенным. Но будет ли Кириченко столь же откровенным в ответ?

– Владимир Иванович, я вас слушаю, – сказал он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. – Лекарство ваше отличное – голова совершенно прошла.

– Вот и чудесно. Только сначала позволь вопрос. У меня сложилось впечатление, что ты избегаешь смотреть мне в глаза. Ты меня что, боишься? Или я тебе противен?

– Нет.... – Толику, при всем его спокойствии, все же пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя взглянуть прямо в глаза Кириченко. – Просто ваш взгляд очень напоминает мне взгляд одного человека... Виновного в смерти того самого Меера...

– Ах, вот как... Что ж, спасибо за откровенность, это все объясняет. Хотя и наводит на мысль, что ты больше руководствуешься эмоциями, чем логикой. Может быть, я немного сглажу твое негативное восприятие, если скажу, что в мире насчитывается всего двадцать шесть типов лиц. Столько же типов глаз. Это научный факт, известный уже давно. У всего современного человечества было не так много предков. Так что все мы находимся в той или иной степени родства друг с другом. Отсюда и сходные черты. А знаешь, сколько на планете двойников, разбросанных по разным странам? Тысячи. Большинство из них даже не подозревает о существовании друг друга.

– Тот человек жил в нашем городе. Но, наверное, вы правы.

– Вот и хорошо, разобрались. А политика тебя интересует?

– Политика?

– Ну, хотя бы то, что происходит в нашей стране?

Чирков пожал плечами:

– Не особенно. Конечно, мне интересно знать о людях, от которых во многом зависит то, как я живу, в каких условиях работаю. Но я никогда не участвовал ни в одной политической кампании. Не состоял, да и на собираюсь, ни в какой партии. Оно мне надо! Даже на выборы ходил всего раз в жизни. На прошлые. И понял, что вряд ли от моего мнения или личного участия что-то изменится. А сейчас, вообще, я хотел бы заниматься только творчеством.

– Ну, и зарабатыванием денег, конечно?

– Безусловно. Но деньги – результат творческого процесса. Именно он для меня главное.

– Да, я знаю. Прежде, чем сделать тебе предложение перейти к нам, я постарался собрать побольше информации. Таковы правила. Я хочу знать все о людях, с которыми мне предстоит работать. Проанализировав твою деятельность в "Сигме", я сделал вывод: твоя музыка заставляет чувствовать и видеть то, чего нет на самом деле. И я уверен, что ты можешь сотворить небывалое... Скажи, ты веришь в Бога?

Вопрос был неожиданным. Анатолий чувствовал, что здесь есть какой-то подвох.

– А что, моя вера или ее отсутствие имеет какое-то значение для выполнения работы?

– Имеет РЕШАЮЩЕЕ значение. От того, в кого или во что и как ты веришь, будет зависеть, поймешь ли ты до конца свою задачу. А еще от твоей веры или неверия будет зависеть то, как долго мне придется разъяснять тебе истинное положение вещей, открывать верное видение мира, всего сущего.

Чирков задумался. Потом медленно начал:

– Наверное, я материалист, хотя родители меня крестили в детстве. В церкви почти не бываю. Разве что на Пасху... Религия для меня, скорее, свод законов, установленных людьми для обуздания пороков общества. Что касается существования каких-то Высших сил... По-моему, это просто еще неизвестные нам законы мироздания. Когда-нибудь все то, что вызывает у верующих священный трепет, будет объяснено наукой. Такое ведь бывало и раньше. Солнечные затмения... Кометы... С этим уже разобрались, правильно? Сегодня очередь доходит и до чудесных исцелений, и до порчи, сглаза, всяких заговоров. Это некие энергетические воздействия, которые нельзя зафиксировать приборами. А завтра будет можно – если новые приборы изобретут... И так далее. Вот так я все это вижу.

– Да, обычная материалистическая концепция. Ну что ж, как показывает практика, очень многие материалисты, даже идеологи материализма, рано или поздно пересматривают свои взгляды. Стоит им только столкнуться с чем-то, что в корне опровергает придуманную ими теорию. Наверное, и тебе пора оторвать взгляд от поверхности и заглянуть поглубже. И учти: все, что будет явлено тебе, делается не для того, чтобы просто поразить твое воображение и заставить поменять убеждения, нет. Ты в какой-то мере Избранный. Один из тех, кто может помочь миллионам обрести веру. Постичь истину. Но для этого ты сам вначале должен пройти этот путь.

Толик не знал, что и сказать. Странно было слышать такие речи, более подходящие какому-нибудь проповеднику, чем преуспевающему бизнесмену. И как же шеф собирается доказать свою правоту? Какое чудо хочет явить? Лишь бы не принес в жертву прямо здесь, на крыше...

Кириченко открыл папку, вытащил из нее какие-то бумаги и показал лист с бурой кляксой. Это был контракт, с кровью на подписи Чиркова.

– Узнаешь? Твоя кровь.

– Вроде бы, кровью подписывают сделки вовсе не с Богом. Да еще пункт о душе....

– Намекаешь на Дьявола? – Кириченко улыбнулся, и это была улыбка совершенно нормального человека. Потом снова стал серьезным. – А кто такой Дьявол? Каждая религия трактует его по-своему. Для христиан – это Люцифер, Антихрист. Антихристами для многих из них были и есть приверженцы ислама. Для правоверных же мусульман слугами Дьявола являются как раз "неверные". И так везде. Получается, что Дьявол – это противник веры, которая и объявляет его Дьяволом. Противник Бога. Хотя, с точки зрения других религий, Бог как раз и может считаться Дьяволом. А теперь просто смотри, слушай и внимай.

Кириченко приложил большой палец правой руки к пятну крови на бумаге и, подняв к небу лицо, беззвучно зашевелил губами.

"Что-то у него с головой", – решил Анатолий. Больше он ни о чем подумать не успел, потому что в следующий миг на него обрушилось небо....

Больше всего это было похоже на прыжок в водопад. Конечно, в водопад Чирков никогда не прыгал, но, наверное, это происходило бы именно так. Он несся с бешеной скоростью, увлекаемый потоком. Направление движения перестало существовать, так же, как и сила тяжести. Определить точно, летит он вверх или вниз, вперед или назад, вправо или влево, он не мог. Это был просто полет куда-то.

Страх отсутствовал, тело стало легким как воздух, и нарастало ощущение блаженства. А потом зазвучала музыка, подобной которой он никогда не слышал.

С тех пор, как волей случая он перестал быть обычным человеком, его разум и тело чувствовали и создавали множество различных мелодий. Одни были прекрасны как юные девушки, как пробуждение природы весной, как ласковые материнские руки. Другие же были печальны как сама тоска на закате жизни. Третьи – ужасали, четвертые дарили азарт погони и возбуждение битвы, пятые несли с собой вожделение и наслаждение плоти. Но эта музыка была чем-то особенным и отличалась от всех, приходящих ранее, как простенькая мелодия, исполненная на пастушьей свирели или примитивная гамма отличаются от звучания огромного симфонического оркестра. Или как одинокая капля росы отличается от могучего водопада. Эта музыка, казалось, объединила в себе все слышимое им ранее. Она пронизывала его насквозь, она была вокруг и в нем самом. Музыкой становилось каждое его движение, каждый вздох. Каждая мельчайшая частица света, каждый пузырек воздуха, каждая пылинка были музыкой. Они отличались друг от друга, но вместе создавали не какофонию, а мощную безупречную гармоничную симфонию.

Музыка дарила не только ощущения. Она рождала мысли и, казалось, раскрывала смысл его существования. Чирков начинал Понимать. Симфонию переполняла огромная, безграничная сила, но она не казалась жестокой или пугающей. Она была просто силой. Силой, которая была пропитана Знанием, и поэтому могла ответить на любой вопрос. Она была пропитана Любовью, и поэтому могла усмирить безумие и ненависть. Она была полна Энергией, и поэтому легко могла растирать в порошок горы и поднимать к небу целые океаны. И еще, музыка умела превращать Хаос в Порядок. В этом и была ее главная сила.

Когда Анатолий осознал все это, он услышал голос Дирижера, Создателя и Руководителя этой симфонии:

– Теперь ты понимаешь, что такое совершенство?

– Понимаю, – ответил Толик. Ответил, не раскрывая рта, поскольку его ответы вылетали из головы все той же музыкой.

– Тебе бы понравился мой совершенный мир. Мир без войн, болезней и голода. Мир, где каждый бы знал свое предназначение и следовал ему. Мир с идеальным порядком, но без насилия. Никакого насилия, поскольку каждый знает отведенную ему в жизни роль и доволен ей.

– Но возможно ли, чтобы все одновременно были довольны своей судьбой? Есть короли, и есть нищие. Не могут же все стать королями!

– В моем мире – могут. Каждый будет исполнять свое предназначение и будет при этом счастлив, поскольку нет в мире большего счастья, чем понимать, что ты нашел свой смысл жизни и можешь ему следовать, не ощущая преград и противодействия. Каждый шаг человека будет ему в радость, а все происходящее – пределом его мечтаний.

– А как же воля, свобода выбора?

– Ты снова не понял, – Дирижер улыбнулся ему все той же симфонией. – Что такое свобода выбора? Это желание и возможность сделать для себя максимально хорошо. Ведь никто добровольно не будет искать беду. А воля – это способность отстоять сделанный выбор. Но у меня все и так будут иметь максимум хорошего. Получать любые блага, необходимые для счастья. Поверь, далеко не всем нужен целый мир. Многим достаточно куска хлеба и чистой одежды. В моем мире нет проблем, и каждый занимается тем, чем ему больше всего хотелось бы заниматься в жизни. И неважно, было ли это его желанием с рождения или оно родилось в момент приобщения к моему миру. Ведь все равно это будет его самое сокровенное желание.

– Да хоть и абсолютно счастливые – а умирать-то все равно придется...

– Естественно. Ведь смерть – всего лишь переход из одного бытия в другое. И если ты уверен в том, что там, куда ты уходишь, не хуже, а может и лучше, чем там, где ты сейчас, то ты уходишь, исполненный ощущением счастья. Все равно, что переселиться из хорошей квартиры во дворец. И каждый неизменно совершает этот переход. Иначе невозможно. Когда-нибудь и ты...

– Нет пока желания... Покажи мне весь свой мир целиком. Дай понять, как в нем живется, почувствовать течение жизни.

– Пожалуйста. Для тебя – с удовольствием.

– Почему? Чем я заслужил такое?

– Ты – ТОТ, КТО СЛЫШИТ. А еще ты тот, кто может дать услышать другим. Ты нужен мне. С твоей помощью я приведу твой мир в порядок. Ты можешь заставлять чувствовать и видеть других то, чего нет на самом деле. Теперь ты можешь дать им увидеть и почувствовать ТО, ЧТО ЕСТЬ. Это не будет для них обманом, это будет благом. Я покажу тебе, каким может быть твой мир.

– Мы отправляемся куда-то?

– Тебе ничего не нужно делать. Только внемли. Мое знание само перейдет в тебя.

Музыка, немного стихшая во время их диалога, вдруг зазвучала с новой силой. Ее водопад ринулся в него, даря ощущение и создавая образы.

Он увидел города. Огромные и величественные. С сияющими окнами красивых домов, прямыми улицами и бескрайними зелеными парками. На улицах множество почти бесшумных автомобилей, которые больше не извергают ядовитые выхлопы. Высокие трубы заводов выпускают в небо лишь легкие облачка пара, поскольку оснащены мощными фильтрами. На лицах прохожих умиротворение и благодушие. Совсем нет военных и людей в форме правоохранителей, а тюрьмы превращены в музеи и выставочные залы. Но везде – нерушимый порядок, всюду вежливость и предупредительность. Ни одного нищего, пьяного, ни одного удрученного горем человека. Красивые лица, красивые одежды... Жизнь в мегаполисах отлажена как швейцарские часы и не дает никаких сбоев. За пределами городов раскинулись плодородные поля в окружении могучих, разросшихся почти до первобытного состояния лесов. То тут то там ухоженные сады, где работают люди, такие же довольные и счастливые, как и в городах. Картины словно взяты из журналов "Сторожевая башня" и "Пробудитесь", которые направо и налево раздают иеговисты. Полноводные реки величаво несут по равнинам хрустально чистые воды, изобилующие рыбой. По синей глади озер плавают стаи уток и лебедей. По небу пролетают белоснежные самолеты. Их много. Люди больше не боятся летать, потому что самолеты надежны и не терпят аварий. Бескрайние просторы океанов и морей бороздят красивые корабли, размерами превосходящие "Титаник". Только они не тонут.

А Абсолютно Счастливые Люди абсолютно радостно делают изо дня в день свою работу. Работу, приносящую им удовольствие. Выращивают хлеб, выплавляют сталь, водят общественный транспорт, преподают в школах, возводят новые красивые дома, создают новые совершенные машины. Они не устраивают перекуров, потому что курение портит здоровье, хотя эта привычка и не под запретом. Просто все давно знают, что курить вредно, и курильщиков в мире совсем не осталось. Не осталось также и алкоголиков, наркоманов, воров, убийц и праздных прожигателей жизни. Общество Абсолютно Правильных, Абсолютно Здоровых, Абсолютно Порядочных и Абсолютно Счастливых Людей. Каждый с детства знает свое предназначение. И каждый радостно выполняет его на протяжении всей своей жизни. Так же радостно люди и умирают, достигнув возраста примерно ста десяти лет. Их родные не скорбят по ним и не плачут. Они знают, что умерших близких ждет другая жизнь, еще более счастливая, чем здесь. Еще Более Абсолютное Счастье.

Вообще, вся планета является единой цивилизацией, без раздела на расы и государства, с единым языком, без границ, армий и правительств.

И над всем этим миром кружит, обволакивая его, великолепная Музыка Абсолютного Счастья, управляемого Абсолютной Мудростью. Она везде. Но наиболее сильные ее волны исходят из многочисленных и одинаково прекрасных строений, на которые Толик уже обратил внимание. К ним постоянно стекаются тысячи, миллионы людей. Счастливых Людей, которые, выходя из этих дворцов, выглядят еще более Счастливыми.

– Что это за здания? – спросил Анатолий у своего незримого проводника.

– Это Храмы Новой Веры, – был ответ. – Веры, которая сделала возможным Рай на Земле.

Толику захотелось заглянуть в такой Храм. Желание было его собственным и совсем не сочеталось вибрациями с окружающей его звучащей Всемирной Гармонией. Наверное, потому, что им руководило обычное любопытство, а не та жажда поклонения святыням, что направляет истово верующих в Храм.

– Я могу туда попасть?

– Зачем? Ты и так увидел достаточно, а услышал и того больше.

– Мне надо туда попасть, – продолжал настаивать Чирков, – чтобы понять до конца...

– Нет. Ты не можешь. Это тебе не нужно.

Толик почувствовал, что чужая мощная воля начинает подавлять его собственную. Противиться такой силе было невозможно. Ведь это ее мир, где он всего лишь гость. Хоть и званый.

– Слушай Музыку, – прозвучал голос. – Слушай внимательно. Ты должен дать ее людям, и они будут такими же счастливыми. Это – твое предназначение.

Анатолий снова почувствовал давление силы. Он не привык слепо подчиняться приказам, и поэтому пытался закрыть свое восприятие, отгородиться от этого давления извне. Но тщетно.

А голос продолжал твердить:

– Слушай Музыку. Запоминай. Твори.

Он сдался окончательно. И стал растворяться в окружающей мелодии, становясь с ней единым целым, впитывая ее всей душой, которая осталась беззащитной перед водопадом звуков. В музыке он стал различать четкий ритм. Ритм показался ему странно знакомым: "та-та, та-та, та-та-та, та-та". Где он его слышал?

А мелодия продолжалась и продолжалась...

Внезапно все оборвалось. Он снова сидел на крыше "Антверпена".

– Как прошло путешествие? – спросил Кириченко.

– Это все было на самом деле? – выдохнул Толик.

– Это то, что может быть на самом деле. Один из вариантов развития будущего. Многие сотни лет мы отдавали все силы для того, чтобы приблизиться к цели. Нам помогал сам Господь, но во все времена были силы, пытающиеся помешать. И вот теперь, наконец, есть возможность закончить этот многовековой труд.

– Кто это – "мы"?

– Мы – это Знающие, осененные Верой. Те, кого коснулась Мудрость Господа. Мы всегда собирали не только лучшие умы, но и самые сильные характеры. Людей, наделенных знаниями и железной волей, людей могущественных, для которых превыше всего было наведение порядка, борьба с разнузданностью нравов и другими пороками цивилизации. Тебе же дарована великая честь стать композитором, практически соавтором построения нового мира, новой жизни. Надеюсь, увиденное убедило тебя и ты примешь правильное решение. Ты должен дать людям новую Музыку. Если не до конца убедило, то вот еще некоторые доводы. Ты сказал, что признаешь наличие неких энергетических воздействий. Наукой уже доказана решающая роль энергообмена на жизнедеятельность любой живой системы, будь то животное, человек или общество. В мире все устроено так, что одни организмы и излучаемая ими энергия являются необходимым материалом для существования и развития других. Растения поглощают энергию солнца, химические элементы почвы, воду, сами же выделяют кислород и служат пищей травоядным, человеку и прочим созданиям. Физические оболочки травоядных поедают хищники и микроорганизмы, обогащая почву минеральными соединениями. И так далее. Человек же отличается от других форм жизни тем, что нарушает все законы природного бытия. Это не только расхищение недр, загрязнение атмосферы и окружающей среды. Речь идет и об огромном количестве выделяемой людьми психоэнергии. Любая мысль энергетична и не исчезает в никуда, а оказывает воздействие как на природу, так и на общество. Абстрактное, творческое мышление и связанная с ним возможность концентрации мысли и выделяют человека среди других земных организмов. Некоторые люди могут силой мысли передвигать предметы. На что же тогда способны мысли целых народов и обществ? Какие последствия могут иметь собранные воедино мысли, например, всех бойцов воюющих друг с другом государств? Вооруженный конфликт между армянами и азербайджанцами вызвал, в итоге, страшное землетрясение в Армении. А серия национальных конфликтов в Закавказье и Средней Азии? За ними последовал шквал землетрясений в этих регионах, и эпицентры катаклизмов четко совпадали с районами конфликтов. То же самое можно сказать и о неожиданном для сейсмологов землетрясении в Калифорнии – ему предшествовала довольно длительная социально неблагоприятная обстановка. И восстание в Мексике тоже почти моментально спровоцировало землетрясение. Дальше – Афганистан, Пакистан, северные районы Индии. Мощнейшие тайфуны обрушились на побережье США как раз во время военных действий американцев в Афганистане и Ираке. Хотя районы стихийных бедствий и были удалены от мест боев, но ведь носителями агрессивных мыслей была почти половина американцев.

Представь, сколько негативной разрушительной энергии, продуцированной миллионами или даже миллиардами разумных обитателей Земли ежеминутно выплескивается в окружающее пространство вместе с чувствами и мыслями – гнев, взаимные обиды, ненависть, жадность, зависть... И мы уже начинаем пожинать горькие плоды наших посевов. Природные катаклизмы, неизлечимые болезни вроде СПИДа, изменение климата, неурожайные годы, новые войны и социальные потрясения, рост преступности и наркомании... Когда-нибудь, возможно даже, очень скоро, саккумулированные планетой в общем тонком поле запасы этой энергии могут вызвать цепную реакцию, остановить которую будет уже невозможно. Многие склоняются к мысли, что подобные периоды в истории Земли уже случались. И тогда, сметенная сокрушительной силой возмущенной природы, жизнь цивилизаций прекращалась на многие тысячи или даже миллионы лет. Этому находятся новые и новые подтверждения. И если у людей думающих, с чувством ответственности за будущее появляется возможность использовать эту самую мощную силу – силу человеческой мысли, не для разрушения жизни, а для служения человеку, они должны приложить все усилия для реализации такой возможности. И именно ты, Анатолий, можешь помочь запустить эту новую, позитивную цепную реакцию. Путь тебе уже указан. Решай. Ты должен воссоздать эту Музыку, принести ее в наш мир, чтобы ее услышали все.

Чирков никак не мог собраться с мыслями. Что-то продолжало его тревожить.

– Мне надо немного прийти в себя, – наконец выговорил он. – Все это как-то переварить...

– Хорошо, иди, переваривай. Я тебя понимаю. В клуб сегодня можешь не приходить – как-нибудь без тебя справимся. И думай, думай об этой Музыке.

– А я, наверное, и не смогу не думать...

Кириченко расплылся в улыбке. Это была улыбка триумфатора.

– Запись должна быть готова на послезавтра, Анатолий. Уверен, ты справишься.

 

* * *

 

– Привет. Как здоровье после вчерашнего-то? – Голос Андрея, доносящийся из мобильника, был хриплым, как будто тот накануне весь вечер распевал песни, съедая после каждой порцию мороженого. – У меня такой бодун, что "мама, не горюй"! Голова разламывается...

– Уже здоров, хвала индейцам. Ты чего на звонки не отвечал?

– Да я только что глаза продрал, а телефоны вчера по пьяни умудрился отключить. Чтоб никто, значит, не мешал... Знаешь, как-то неуютно мне после вчерашнего разговора. А не послать ли нам куда подальше милейшего Владимира Ивановича? Черт с ними, с этими деньгами! Мы и в "Сигме" себя неплохо чувствовать будем. А Марьин назад примет, уверен.

– Насчет "Сигмы" пока забудь. Я только что от милейшего, как ты говоришь, Владимира Ивановича. И есть у меня новости. Две хороших и десять плохих. Узнаешь – будешь себя чувствовать еще неуютней.

– О Господи! Что там еще стряслось?

– Это не по телефону. Ты через сколько сможешь быть в центре?

– Ну, через час, не раньше. С таким выхлопом мне за руль нельзя. А маршрутки от меня бегают препаршиво.

– Хорошо. Знаешь на Киевской "Розу ветров"?

– Знаю, бывал. Дым столбом и музыка орет...

– Такое только по вечерам. Днем это тихое местечко. Жду тебя там.

В "Розе ветров" все было по-прежнему. Толик заказал себе эспрессо и тут снова зазвонил мобильник. На этот раз звонила Вика.

– Здравствуй, милый. Как у тебя дела?

– Здравствуй.... – он помедлил, думая, что ей ответить. – Дела? Да вот, буду сейчас разбираться вместе с Андреем.

– Потом позвонишь, хорошо? А еще лучше – приезжай. Я до вечера у себя в офисе.

– Обязательно приеду, любимая, – пообещал Анатолий.

Он успел, не торопясь, выпить еще одну чашку кофе, когда Андрей, наконец, добрался до "Розы ветров".

– Ну, что там стряслось? – с ходу спросил Трошкин. – Нас хоть не уволили?

– Даже и не надейся. Все гораздо хуже.

– Что может быть хуже? Ты говорил, что у тебя есть новости. Две хороших и десять очень плохих, если я не перепутал. Ну и?

– Первая хорошая новость – нас премировали. По пятнадцать тысяч у. е. на брата.

– Отличная новость! После нее и сотня дурных не страшна. Я, пожалуй, передумаю увольняться. А вторая?

– А еще у нас есть заказ, от которого мы станем еще богаче. Сумму шеф пока не назвал, но думаю, это будет гораздо больше нашей премии.

Андрей даже подскочил на стуле:

– И после этого ты еще надеешься чем-то меня огорчить?! Какие же должны быть твои плохие новости?! Разве только нам за это ампутируют почки, печень и переменят пол.... И то, я, наверное, стерплю, так и быть!

– Десять очень плохих новостей значит, что мне это совсем не нравится. Причем не нравится настолько, что я готов даже отказаться от заказа. Вот только такую возможность мне вряд ли предоставят. Послезавтра я должен вынуть и положить шефу готовую запись.

– Ни хрена не понимаю! Давай-ка по порядку.

Анатолий изложил другу все сегодняшние впечатления. Разговор с шефом... Свои ощущения... И, конечно же, – момент озарения, общение со всемогущей неизвестной сущностью. Путешествие в "идеальный мир" – и музыка, чья сила и великолепие затмевала все ранее слышанное им. И по мере того как он рассказывал, Андрей хмурился все больше.

– Знаешь, Толян, все это очень смахивает на параноидальный бред после коктейля из самых тяжелых галлюциногенов. Но это не бред. После твоего вчерашнего рассказа... После сумасшествия в клубе... А давай-ка попробуем все проанализировать. Только факты.

– Все факты складываются, в основном, из моих ощущений.

– Вот и будем опираться на них, как на объективные реалии. Я доверяю твоей интуиции и предлагаю считать ощущения свершившимся фактом. Значит, что мы имеем? Тебе заявили, что существует некая Сила, и ей зачем-то нужна твоя помощь. Так?

– Вроде, так.

– Отсюда первый вывод: эта Сила не всемогуща. Для обретения большего могущества ей нужен ты, наделенный своим талантом.

Толик задумчиво кивнул и полез в карман за сигаретами. Андрей продолжал:

– Для того, чтобы убедить тебя в реальности существования этой Силы, шеф проводит манипуляции с твоей кровью на контракте и в результате ты ощущаешь ее существование. Ты можешь чувствовать ее присутствие, общаться с ней, задавать вопросы и получать ответы. Ты получил ответы на все свои вопросы?

– В общем – да.

– Хорошо. Далее тебе было рассказано о пагубном влиянии человека на природу, о нарушении им всех законов бытия. И о желании Силы изменить поведение людей для их же блага и блага всего мира.

– Именно так.

– Тебе дали возможность увидеть и услышать тот мир, то его звучание, которое желательно Силе. Но это был муляж. Модель, этакая видимая фантазия. Твоя или этой Силы.                     И там все хорошо, прямо рай на Земле. Мир без насилия, горя, жестокости и так далее. Правильно?

– Правильно, – подтвердил Анатолий.

– И вот мы подходит к главному, – Андрей поднял палец. – Несмотря на то, что и шеф, и его "высшее руководство", назовем его так, были достаточно убедительны, все-таки что-то в том, что ты слышал и видел, тебе не понравилось. Причем не понравилось настолько, что перечеркнуло весь тот позитив, который явили тебе, чтобы привлечь на свою сторону. И вот теперь, дружище, самое главное – найти тот момент, то слово, ту картинку или ноту, которая испортила этот океан меда. Какая-то мелочь, зацепившись за которую, твоя интуиция не дала тебе возможности полностью поверить в эту сказку. Попробуй вспомнить эту зацепку.

– Попытаюсь, – Толик сосредоточенно потыкал окурком в пепельницу. – Итак, вспоминаю весь негатив. Первое – мое личное предубеждение против Кириченко, связанное со всем происшедшим ранее. Если бы на его месте был, например, ты, мне было бы легче. Второе – это пресловутая капля крови на моем контракте. Как ни крути, а прочно сидят во мне стереотипы, заложенные всякими обличителями Дьявола... Но все это так, не стоит серьезного внимания. Настоящее же было в другом... – Он задумался, вспоминая свои видения. – Вот оно, пожалуй! От музыки и того прекрасного мира я просто кайфовал и мог поверить чему угодно. Но когда я захотел попасть внутрь храма, внутрь одной из этих спиральных конструкций, меня не пустили. Причем сделали это бесцеремонно, отказав без объяснений... Просто заявили, что мне это не нужно, это лишнее. Мол, все что надо я уже увидел. Было ощущение, что меня уводят от чего-то, что мне знать нежелательно. Вероятно, там и был какой-то подвох. Начали подавлять мою волю, не оставив мне возможность выбора.

– Вот мы и подошли к главной загадке. Что же хотели от тебя скрыть? Если тебе нельзя было этого видеть, значит это что-то могло повлиять на твое решение помочь. Отвратить тебя от цели.

– Да, наверное, ты прав. И еще... Понимаешь, этот мир, этот нарисованный рай был таким уж правильным, таким идеальным...

– Что был неестественным. Ты это хочешь сказать?

– Точно! Все это выглядело слишком пасторально. У меня даже появилась мысль, что он похож на картинки в журналах "Сторожевая башня" или "Пробудитесь". Ну, знаешь, те агитки, что раздают бабушки из секты "Свидетели Иеговы" на улицах...

– Знаю, видел такое. Колосящиеся поля, лазурное небо, добрые тигры и крокодилы играют с детьми, пока их родители с лицами счастливых даунов смотрят вдаль на восходящее розовое солнце. А вокруг – цветущие сады и шедевры архитектуры.

– В точку, Андрюха!

– Знаешь что, Толян, – подумав, сказал Трошкин. – Попробуй и меня подключить к этой музыке. Хочу ее послушать. А там будем решать. Только отказаться все равно не получится – ты контракт подписывал? Подписывал. И я подписывал. В случае чего, обдерет нас шеф как липку, оставит голыми, босыми и в долгах...

– Мда-а... – уныло протянул Чирков. – Ты прав. Тогда что – идем работать? Ох, и не хочется же мне в клуб...

– А зачем в клуб? Давай лучше заглянем в "Сигму", в старый добрый отдел рекламы. То да се... Ностальгия, мол, замучила. Решили зайти по старой памяти, узнать, как дела. Помочь, может, чем надо? Ну, мелодию какую-нибудь до ума довести или еще что. В общем, по обстоятельствам.

– Годится, Андрюха!

 

* * *

 

На старом месте работы их встретили радушно, хотя Марьин в свое время был очень огорчен их уходом. Но он понимал, что человек ищет где лучше, и они расстались без обид.

Пожав в коридорах "Сигмы" бессчетное количество рук и выслушав массу приветствий и новостей, Чирков с Трошкиным добрались таки до своего бывшего рабочего кабинета, где теперь обитал их преемник Серега. Тот им обрадовался. Безусловно, эти двое ангелов-хранителей явились сюда именно для того, чтобы помочь ему, несчастному, заезженному работой! Ангелы-хранители не только пообещали причесать пару-тройку музыкальных тем, но и предложили Сереге пойти часика на два отдохнуть, попить кофе, пока они будут колдовать над его задачами. И Серега тут же умчался, не почувствовав никакого подвоха.

– Ф-фух, стыдно перед ним, – сказал Толик, когда они остались одни. – Обманули парня...

– Хватит сантиментов, – оборвал его Андрей. – Давай-ка за дело. Сделаем – и поможем ему. Потом. Если захотим.

– Хорошо. Дай мне только минут пять тишины. И дверь запри, чтобы не мешали.

Чирков полуприкрыл глаза, настраиваясь на нужный лад, вновь будя в себе пережитые утром ощущения. Ждать долго не пришлось. Музыка сидела в нем, заполняя до краев его сознание подобно молодому шипучему вину в закрытой фляге, готовому вырваться наружу, как только появится такая возможность. И вот очертания комнаты дрогнули, размываемые могучими силами вибраций...

Когда музыка была записана, они решили прослушать ее.

И она унесла их обоих в огромный неизведанный океан нового неизведанного мира. Толик не знал, что видит и чувствует его друг. Для него самого новое путешествие было повторным просмотром. Только теперь у него была конкретная задача: проникнуть в один из Храмов Новой Веры, не привлекая внимания хозяина этого мира. Прогуляться, так сказать, по границе, избегая пограничных постов. Знать бы только, где находятся эти посты... Если представить, что ты паришь высоко в небе, словно спутник-шпион над неприятельской территорией, и стараться сдерживать свои эмоции, которые может запеленговать вражеский радар, может, и удастся проскочить. Мысленно он попытался подняться еще выше...

– Здравствуй, Тот Кто Слышит! Ты вернулся потому, что у тебя есть новые вопросы?

Как наивен он был, надеясь остаться незамеченным! Ведь он находился в мире, создатель которого и был этим миром. Пришла пора поднять руки и сдаться в плен.

– Да, у меня много новых вопросов. И для того, чтобы моя работа была успешной, я должен знать ответы на них. Мне надо полностью понять звучание твоего мира. И, возможно, мне придется возвращаться сюда снова и снова.

– Ты можешь получить ответ на любой вопрос. Но разве ты не чувствуешь, как уже сам становишься частью меня, а этот мир – частью тебя?

– Чувствую, но эта связь еще не настолько сильна. Остаются сомнения. Помоги мне развеять их.

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты, даже выйдя на время из нашего с тобой мира, оставался его частью и хранил в себе мои знания и силу. Мы будем вместе столько, сколько ты пожелаешь. Я готов передать тебе свои знания.

– Как ты делаешь счастливыми всех, кто приходит к тебе, кто принимает твой мир?

– Ты уже спрашивал об этом, но я отвечу тебе еще раз. Любой, принадлежащий к моему миру, волен исполнить свое предназначение, получая за это максимальное вознаграждение. Оно может быть не только материальным, то есть – набором всяческих благ. Признание, слава, почести – все будет к его услугам. И это – при сохранении личной свободы. Для тебя ведь тоже свобода выбора, свобода поведения значит очень много, не так ли? Ты не любишь, когда тебя заставляют делать то, что тебе не нравится или не дают тебе то, чего ты хочешь. Именно из-за этого у тебя и возникли сомнения при нашей первой встрече? Из-за того, что тебе не дали возможности попасть в Храм?

– Да...

– Ну, так вот: в Храм ты можешь попасть в любой момент, когда захочешь. Мой отказ – это всего лишь попытка помешать тебе напрасно тратить время. Вряд ли ты найдешь там то, о чем я не смогу тебе рассказать. В мои Храмы ходят для того, чтобы лучше почувствовать нашу силу, обрести большую уверенность в себе.

– Но ведь каждый должен давать что-то взамен. Что берешь взамен ты?

– Только одно. Веру в меня. Кроме Веры меня больше ничего не интересует.

– А что в твоем понимании свобода? Ведь не могут же все поголовно пользоваться НЕОГРАНИЧЕННОЙ СВОБОДОЙ?

– Свобода ограничивается во многом собственным сознанием, навыками и ценностями, приобретенными на протяжении жизни. Главное – это соблюдение принципа: не навреди другим, не ограничивай их свободу, как они не ограничивают твою. Если кто-то хочет получить удовольствие от насилия, совсем не обязательно делать кому-то плохо. В мире достаточно людей, мечтающих о насилие над собой. Я помогу им найти друг друга. И то, что в обычном мире считается преступлением, в моем мире станет счастьем для обоих. Или, например, свобода выбора партнера. Разонравился один сексуальный партнер, всегда найдется другой, третий, сотый, который будет рад тебе. Дальше, так называемое чувство долга, мучащее миллионы людей. Родители должны заботиться о детях, хоть многим это уже давно надоело. Выросшие дети – о пожилых родителях. Им бы жить и наслаждаться жизнью, а не растрачивать на стариков свое драгоценное время. Чувство долга к тем, кто сделал тебе добро... Ерунда! Тот, кто оказал тебе услугу или помощь, уже сам вознаградил себя сознанием своей нужности. А такие понятия как "долг родине" и "долг обществу" – вообще выдуманы для лучшей эксплуатации одних другими. Любой родине и любому обществу абсолютно безразлична судьба отдельного индивидуума. И, как правило, большинство детей и родителей не хотят заботиться друг о друге. И если и тем и другим создать нормальные условия существования, обеспечив всем необходимым, зачем тогда эта забота? Зачем волноваться, не спать ночей, делая над собой усилия и забывая о радостях жизни? Даже в твоем мире уже очень многие понимают это и меняют свое отношение к тому, что принято называть "чувством долга". В США, в европейских странах родители высылают дополнительные деньги детям, которые учатся в других городах, чтобы те не приезжали домой на каникулы и не нарушали привычный для родителей образ жизни. А выросшие дети обеспечивают постаревшим родителям спокойную комфортную старость в специальных пансионатах, где те проживают, избавленные от всех бытовых забот. Все же освободившееся время можно посвятить реализации своей личности, зарабатыванию денег, творческому росту и получению удовольствий. Главное – не ущемлять права других людей. Они тоже вольны жить так, как им хочется.

– И все это дело рук тех, кто верит в тебя?

– Конечно. На земле много людей, верящих в меня, осененных знанием Истины. Они не тратят попусту свою жизнь, мечась в бесплодных поисках идеала. Да и везде понятие идеала разное. Оно меняется сообразно времени и политике. Но новое время все равно наступит. Оно наступит даже и без твоей помощи. Ты, донеся до мира мою музыку, только ускоришь этот процесс и поможешь избежать ненужных жертв.

– Жертв?

– При любых глобальных переменах всегда есть жертвы. Они неизбежны. Потому что многие заблудшие души не в силах разорвать привычные стереотипы, даже если они вредны и мешают нормальному развитию личности и общества. Вспомни хотя бы петровские реформы. Им противилась, наверное, большая часть общества. И не только бояре старой формации – у большинства тогда не было достаточно знаний, чтобы понять их полезность и принять. Это сейчас всем очевидна польза тех перемен. Тогда же народу понадобилась почти сотня лет, чтобы поверить и привыкнуть, и многие тысячи жизней были отданы как сторонниками, так и противниками перемен. Но реформы произошли, открыв новые возможности развитию прогресса. Путь, предлагаемый мною сейчас, является практически бескровным. С твоей помощью мы сможем показать то, чего девяносто процентов людей лишены сегодня. Именно для этого и нужна моя музыка. Сделав ее слышимой для всех, ты дашь возможность каждому человеку ощутить мой мир, то знание, силу и, самое главное – ту радость, что исходит от него. Да, именно РАДОСТЬ, без которой жизнь каждого и жизнь цивилизации смысла не имеет.

Анатолий молчал. Он понимал все, что говорит ему невидимый собеседник. Но для того, чтобы вникнуть, взвесить все доводы, требовалось время. Он находился где-то на границе ирреального и реального мира, окутанный серебристым туманом, не ощущая пространства и течения времени. Здесь его заменяла музыка и этот голос. Собеседник, истолковав его молчание не как согласие, а как сомнение, продолжал:

– Хочешь возразить? А ты ли этого хочешь или та идея об окружающем мире, которая ведет тебя по жизни и заставляет смотреть на все через искажающее стекло? Но ведь это всего лишь идея, одна из множества! Ведь как устроен человек? Если предложенная ему модель жизни и устройства мира совпадает с его моделью – значит это хорошая модель, если нет – плохая. Если же посмотреть, как влияет личное мировоззрение на твою жизнь, может выясниться, что весь твой опыт, усвоенные знания и установки только усложняют ее. Отягощают безрезультатными поисками эфемерного понятия "счастья", заставляют страдать, волноваться и растрачивать огромное количество энергии на действия не только ненужные, но, зачастую, вредные для тебя же. Представь теперь, что ты создан Творцом не для чего-либо, а просто потому что. От момента создания человеку было уготовлено не тяжко трудиться и решать проблемы, а развиваться и наслаждаться жизнью. Это и был тот самый библейский Рай. Почему же он был потерян для человека? Да просто из Рая человека изгнал его собственный ум.

– Как это ум мог изгнать нас из Рая? Ведь он – ум, от слова "умение"...

– Пока он только и сумел, что усложнить человеку жизнь. Животные, руководствуясь только инстинктами, гораздо счастливее людей. Ум – это и есть тот запретный плод, съев который, наши предки стали задавать себе вопросы: "Кто я? Зачем пришел в этот мир?" Вопросы эти рождали новые и новые размышления, заставляя человека стремиться ко все большему совершенству и страдать от того, что эта задача не выполняется. Человек, управляемый неопытным умом, превратился в средство для разрушения. Именно потому почти вся история – это история войн. Это ум воюет с себе подобными, но отличными от него умами. И хоть по сути своей все люди одинаковы – творения Господни, но ум разный. Вот так и появились разные языки, типы внешности и все те отличия, что делят человечество на расы и народы. Так и создаются разные устои, законы, писаные и неписаные правила.

– То есть, не имея возможности познания добра и зла, не умея отличить их друг от друга, человек все будет воспринимать как благо?

– Именно так. Но, спрашивая меня об этом, ты уже представляешь себе убийства, поедание людьми друг друга и тому подобное. Однако без этого запретного плода ничего подобного ни одному человеку и в голову не придет. Это именно ваш ум, ваше ложное представление о мире, дает некоторым возможность получать удовольствие от подобных вещей. Животным это не нужно.

– Но ведь и животные, даже одного вида, иногда поедают друг друга.

-               Да, но это для них является своего рода донорством или санитарной обработкой, продиктованной необходимостью, и не вызывает горя у тех животных, которые наблюдают за этим со стороны. А теперь, если хочешь, ты можешь посетить один из Храмов, чтобы почувствовать и понять, что движет моим миром. Твой друг еще там.

– Андрей?!

– Да. Не думаю, что ты сможешь там пообщаться с ним. Это связано с особенностью моего мира. Но лучше тебе увидеть все самому.

Голос смолк, а Толика повлекло вниз, туда, где среди зелени полей высилась одна из спиральных построек. Она приближалась, очертания становились яснее и яснее. И все громче звучал ритм, услышанный им еще во время первого визита: "Та-та, та-та, та-та-та, та-та..." Анатолий увидел вереницу людей у дверей. Вот уже и сам он вступил под арку из белого камня.

Он ожидал увидеть внутри что угодно. Он был готов к любым архитектурным формам. Там могли твориться любые ритуалы, происходить оргии и совершаться жертвоприношения. Но все оказалось иначе. Описать то, что он почувствовал, как только попал внутрь, было очень трудно – в памяти отсутствовали аналоги. Ни знакомых красок, ни знакомых предметов, и непонятно – ночь сейчас или день, светло или темно... Впрочем, это его нисколько не волновало. Ни лиц, ни фигур... Остались только одни эмоции, точнее, одна эмоция – РАДОСТЬ. Огромная всеобъемлющая радость от того, что он влился в НЕЧТО, а нечто влилось в него. Радость от осознания себя клеточкой огромного могучего организма. Ты выполняешь свою функцию, пропускаешь через себя или выделяешь свою жизненную энергию, и сам этот процесс доставляет немыслимое наслаждение. Наслаждение тем, что есть, что происходит. Умри в такой миг – и смерть будет таким же наслаждением. Если отомрет одна из клеток, окружающих тебя, и это будет воспринято как должное и с радостью.

Еще он понимал, что смотрит в этот момент тысячами или миллионами глаз, дышит миллионами легких, думает миллионами голов. Огромное, оглушающее и безумно приятное ощущение общности, сопричастности к огромному живому и прекрасному миру. Прекрасному уже оттого, что это был его мир. Он не видел лиц, не слышал голосов, но в то же время все они были его лицами, их голоса – его голосом. А сам он был чьими-то руками, глазами, сердцем. И этот сладкий, завораживающий ритм и был ритмом этого сердца. Все, что беспокоило его, бесследно исчезло. Куда-то делись мысли о Виктории. Он не знал больше, кто это, и она была ему не нужна. Пропали воспоминания о Меере. Исчезли страхи о будущем, испарились планы и стремления, не стало больше желаний кроме одного – оставаться здесь, и ощущать себя маленькой частичкой всего сущего, и дарить свою энергию, делиться радостью. Он был кирпичом в стене этого мира, почвой под ногами прохожих и одновременно солнечным светом, льющимся с высоты, листом на дереве и каплей воды в реке. И окружали его такие же кирпичи, лучи света, листья и капли воды, как он сам. Их было много, немыслимо много. Живя в одном организме, они ощущали друг друга, но знали, что если отомрет одна из клеток – ничего страшного, происходит обычный процесс обновления. Значит, скоро ее место займет другая. Если бы в данный момент он мог думать ассоциативно, то уловил бы сходство своего состояния с тем, которое испытал тогда, в первый раз, в "Антверпене", когда все находящиеся в клубе радостно бились в одном ритме, задаваемом его "Экстазом". Общие движения и общая радость от своей принадлежности к единому могучему и очень многочисленному племени. И великая музыка. Музыка силы, единства, радости. Он не сможет теперь забыть ее. Такое не забывается. Один раз проникнув в тебя, пропитав своей энергией, подобные творения остаются с тобой навсегда.

Анатолий не ощутил момента обратного перехода. Просто обнаружил себя сидящим в знакомой комнате рядом с Андреем. Музыка все еще была в нем, связывая его незримой, но прочной нитью с тем миром, где он только что был. Реальность возвращалась, но уже не была той, знакомой с детства реальностью. Теперь он мог сравнивать два мира. Ощутить убожество обыденности, которая выглядела куличиком из песка рядом с величественной египетской пирамидой вновь узнанного.

Выбор был сделан.

Он посмотрел на Андрея. И тот повернулся к нему. Их взгляды встретились. И не нужно было никаких объяснений. Оба понимали, что испытывали одно и то же. Они принадлежат теперь общему организму. Он был их домом, родиной, матерью. И оба знали свою роль.

– Ну, что, звоним? – спросил Андрей.

– Звоним.

Толик набрал на мобильнике номер и услышал знакомый голос. С этим голосом у них теперь было много общего.

– Слушаю.

– Владимир Иванович, музыку мы с Андреем сделали. Во всяком случае, черновой вариант. Теперь будем дорабатывать.

– Молодцы, братья. Мы все надеемся на вас. Ждем до субботы.

– Пошли работать, брат, – сказал Чирков, выключая мобильный телефон. – Все надеются на нас.

– Сейчас, только перепишу на флэшку.

Когда Трошкин уже убирал флэш-карту в карман, в дверь постучали.

Андрей открыл – и в комнату вошел темноволосый парень. Всклокоченные волосы, бегающие глазки. Жалкий вид. Да еще с сигаретой, дым которой превращал и без того затхлый воздух помещения в отвратительный ядовитый смрад.

– Ну, что, парни? Что-нибудь вышло?

"Кто это? – подумал Толик. – А, преемник..."

– Вот что, Сергей, – услышал он голос Андрея, – у нас все получилось. Но результатов тебе сейчас не дадим. Дня через три-четыре. Хорошо? Надо кое-что доделать. Но ты не переживай. У тебя скоро все будет о’кей.

– Парни, вы что, обкурились чем-то? – удивленно спросил парень. – Что у вас с глазами?

– Нет, уважаемый Сергей, – не знаю твоего отчества, – мы вообще больше не курим. И тебе не советуем. Вредно очень. Наверное, потому у тебя мозги работают медленно. И как тебя только Марьин держит?

– Э-э, мужики, – Серега стал еще более растерянным и жалким, – я вас чем-то обидел, что ли? Ведь сами сказали, что поможете...

– Не расстраивайся, это – шутка. – Рот Андрея растянулся в улыбке, но глаза остались бесстрастными. – Поможем, раз обещали. Я же сказал – дня три-четыре подожди и все. А курить и вправду не надо. Мы свою отраву и сами сейчас выбросим. Правда, брат? – Он взглянул на Толика.

– Конечно. – Анатолий отдал ему свою, едва начатую, пачку "Davidoff" и с удовольствием смотрел, как она летит в корзину для мусора вместе с Андрюхиным "Marlboro". – Счастливо тебе. – Он протянул Сергею руку и внутренне порадовался, глядя, как тот испуганно и неуверенно пожимает ее. Черт возьми, приятно, все-таки, осознавать свое превосходство!

И, пропустив Андрея вперед, бодро зашагал за ним по ставшим вдруг тесными коридорам "Сигмы".

– Разбежимся, отдохнем часика три, а после за дело, годится? – предложил он Андрею, когда они вышли на улицу. – Чувствую, организм еще не пришел в себя после вчерашнего отравления. Как бы это не сказалось на нашей музыке.

– Согласен, – ответил Андрей. – Надо же быть такими идиотами, чтобы влить в себя столько яда. Ну, ничего, брат. Главное, как говорят, вовремя остановиться.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

Уже сидя в такси и глядя на идущих по тротуару людей, Чирков думал о том, какие же все они жалкие, беспомощные и суетливые. И чужие. Ладно, это ненадолго...

По дороге он заехал в супермаркет. Надо было купить какой-нибудь экологически чистой воды и хорошего зеленого чая и выводить из организма всю ту гадость, что накопилась за годы бездумного прожигания жизни. Почему-то он знал, что Андрей сейчас делает то же самое.

 

* * *

 

Дома Чирков, выпив около литра чая, открыл окно и лег на диван, полной грудью вдыхая осенний прохладный воздух. Он был, конечно же, свежее, чем в задымленном центре, но все же недостаточно чистым. Да, многое придется исправлять в этом мире...

Спать не хотелось. Толик убрал из-под головы мешающую подушку и полностью расслабился. Мелодия мобильного прервала плавное течение его мыслей о величии и важности возложенной на него задачи.

– Привет, милый. Ты что, забыл про меня? – Он не понял, кому принадлежит этот, вроде бы, знакомый, но чужой женский голос. – Чем занят?

– Да ничем. Лежу дома на диване, смотрю в потолок. А потом буду работать.

– Что-то не пойму. Я тут его жду, а он, видите ли, смотрит в потолок! – В голосе зазвучали возмущенные нотки.

Ах, это Виктория... Чирков, наконец, вспомнил. Та женщина, с которой он проводит время и занимается сексом. Это называется романом. Как она некстати. Да, он действительно зачем-то обещал приехать. Что ж, придется придумать что-то и отменить встречу. Что-нибудь, чтобы не обидеть ее. Женщина, все-таки, шикарная. Чужая совсем, правда. Но не так давно ему с ней было очень хорошо. И голос совсем не раздражал...

– Ты что там, уснул? Толя!

– Нет. Просто думаю, что сказать. Понимаешь, обстоятельства переменились. У меня очень важная работа сегодня, да и завтра тоже. Так что ты, пожалуйста, не обижайся, но увидеться мы в ближайшие дни вряд ли сможем. И не в ближайшие тоже.

– Ты что, меня разыгрываешь?

– Нет, я серьезен как никогда.

– Послушай, что случилось? – В ее голосе слышалась тревога. – Ты не заболел?

– Да нет же! Говорю тебе – лежу, отдыхаю, набираюсь сил перед выполнением важной работы.

С полминуты она молчала. Видимо, оценивала ситуацию, решая, дать ли волю гневу и послать его подальше или продолжить разговор. Наконец трубка ожила:

– Алло, Толя. Не понимаю, в чем дело, но чувствую, что с тобой не все в порядке. И мне это не нравится. Ты, конечно, не гора, а я – не Магомет, но я сейчас приеду к тебе сама. Хочу посмотреть в твои бесстыжие глаза, а там уже решу, что делать дальше. Казнить или помиловать. Не вздумай только никуда улизнуть. Договорились?

– Как хочешь. Но думаю, ты просто зря потратишь время.

– Сама разберусь со своим временем! – В голосе Виктории клокотала еле сдерживаемая ярость. – А ты будь на месте!

"Странная женщина, – отрешенно подумал Анатолий. – Вроде бы неглупая, состоятельная, с огромным, помнится, чувством собственного достоинства, а тут ведь ведет себя как ревнивая девчонка. Даже Марина была не такой... Ну что ж, пусть едет. Пусть посмотрит в мои бесстыжие глаза. Меня не убудет. Главное, чтобы не полезла их выцарапывать. Эх, с мыслей собьет... Ну, да ладно, соберусь потом. Время еще есть..."

Когда запиликал звонок в прихожей и Чирков открыл дверь, он ожидал увидеть разъяренную фурию, мечущую глазами молнии. Но на пороге стояла красивая женщина, почти девушка, с печальными зелеными глазами. Знакомая, но такая далекая от него и его мира.

– Зайти можно? – спросила она.

– Проходи, конечно. – Он отступил в сторону, пропуская ее, и подумал: "Как эта она так быстро меня вычислила? Я ведь, если память не изменяет, своего адреса не называл. Впрочем, неважно. Сейчас главное – побыстрее от нее отделаться". – Пойдем на кухню. Чаю попьем, что ли.

Она молча проследовала на кухню и только там повернулась к нему и посмотрела в глаза. "В мои бесстыжие глаза", – подумал Толик. Сначала ему стало неуютно под ее пристальным взглядом. Но он быстро взял себя в руки и, еще раз отметив про себя, насколько чужда ему эта красавица, спокойно воззрился на нее.

– Что с твоим лицом, Толя? – спросила она тихо. – У тебя глаза, как... – она запнулась. – Как у Кириченко. Что с тобой происходит?

– Со мной? Со мной все нормально.

– Да ты хоть видел себя в зеркале?! Нет?! Тогда я буду твоим зеркалом. У тебя холодные, жестокие и мертвые глаза! Что с тобой сделали?

– Да ничего... – пожал плечами Анатолий. – Никто ничего со мной не делал. Просто перебрал вчера с Андрюхой. Спал мало. Курить сегодня бросил...

– С чего это вдруг?

– Да так. Понял, что это вредно. А кроме того, совершенно мне не нужно.

– Решение, конечно, похвальное... Но уж как-то ни с того ни с сего... Такое впечатление, что ты решил начать новую жизнь.

– Так оно и есть. Новую жизнь.

– И что же еще тебе в этой новой жизни стало совершенно ненужным? Может быть и я тоже?

Анатолий молча повел плечом.

– Ответь, пожалуйста! – с мольбой воскликнула Вика и глаза ее наполнились слезами. – Ответь мне, Толя! Я вижу, я чувствую, что ты стал вдруг совсем другим. Холодным и далеким. Ты не тот Толя который был так нежен и ласков. Не тот, с которым я разговаривала сегодня утром по телефону. Тот был мой. Ты понимаешь?! Мой! Родной и близкий человек! А сейчас я вижу каменного идола с надменным лицом и мертвым взглядом, от которого у меня мороз по коже... Что произошло за это время? Что с тобой сделали?!

"Ничего, – снова захотелось ответить ему. – Просто я услышал самую великолепную мелодию в своей жизни. И теперь мир, в котором я жил до сих пор, меня больше не интересует. Со всем, что есть в нем, с его бессмысленной суетой, ложью и глупостью. И с тобой тоже".

И опять он промолчал. Почему-то не хотелось делать ей больно. Может быть, из-за уважения к тому, что между ними было? А он знал, что ей и так больно. И будет еще больнее, если он скажет ей правду. Он молчал, ожидая, что же будет дальше. Как поступит сейчас эта женщина? Наорет на него? Даст пощечину? Или просто уйдет? Так или иначе, но скоро все закончится. Побыстрей бы...

Но Виктория сделала то, чего Чирков не ожидал. Резко взяв за плечи, притянула к себя, прижалась к его шее мокрым от слез лицом, и зашептала, всхлипывая в самое ухо, обдавая легким ароматом духов, своего тела и еще чем-то, названия чему в его памяти не было:

– Любимый! Любимый мой! Я не верю, что это ты сейчас стоишь рядом и обвеваешь меня ледяным холодом. Это же я! Твоя Вика! Твой подарок судьбы, как ты любил говорить. Поверь, если бы я относилась к тебе по-другому, то сейчас ушла бы, немедленно. Нет! Я бы даже не стала узнавать твой адрес и приезжать к тебе! Но я слишком сильно люблю тебя! Ты слышишь меня, мальчик Кай, чье сердце Снежная Королева превратила в лед? Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! И поэтому не отдам никому! Ни этому Кириченко, и никому другому! Ты мой! Ты самое лучшее, что случилось в моей жизни! Ты стал частью меня, частью моего сердца. И поэтому я буду за тебя бороться, что бы ты сейчас не говорил мне или как бы не отмалчивался! Слушай и запоминай! Ты – МОЙ, мой самый близкий и любимый. Моя любовь спасет тебя! Почувствуй ее! УСЛЫШЬ ЕЕ, НАКОНЕЦ!

И тут стены кухни дрогнули и поплыли. Лопнуло с треском и рассыпалось на тысячи осколков толстое стекло, закрывающее внешний мир. И через открытый проем горючим, бешеным потоком к Анатолию ринулась ЕЕ музыка. Это была музыка любви женщины. И в сравнении с ней меркла та мощная симфония узнанного им сегодня мира. Казавшаяся до этого всесильной и прекрасной, она слабела и уходила вдаль, перекрываемая и заглушаемая музыкой любви. Музыкой, которая сейчас была для него ярче и дороже всего на свете. Эта музыка заполнила его сердце, напоминая о том дне, когда он впервые увидел Викторию, неприступную и прекрасную богиню, гордо шествующую по коридору "Сигмы". О том дне, когда он, не без содрогания, но полный сумасшедшей решимости, явился к ней в офис, одержимый безумной идеей предложить ей сняться в видеоклипе. И, хоть в это и трудно было поверить, она согласилась. Вспомнился ему и тот памятный вечер в "Антверпене", после которого так переменилась его жизнь. Медленный танец. Нежные руки на его плечах и аромат духов, тот же, что и сейчас. Две ослепительно зеленых звезды, затмивших даже яркую иллюминацию ночного клуба. Музыка напомнила и о той первой безумной ночи любви. Да-да, не секса, а именно любви, когда их собственные вселенные растворились друг в друге, так же, как и их души...

И вот теперь эта женщина полна решимости драться до конца, даже не зная, против кого, да хоть и против всех, за свою любовь, за него. Она рыдает, уткнувшись в его плечо и спасая его музыкой своей ВЕЛИКОЙ ЛЮБВИ. И любовь эта настолько сильна, что сметает на своем пути все преграды, рвет цепи, опутавшие его разум и заморозившие его сердце, рвет в клочья, как срывает и уносит вдаль паутину с деревьев ветер "бабьего лета". И спадают сонные чары. И спасенный принц видит рядом свою спасительницу и целует ее. В этом поцелуе вся его страсть и нежность, признательность за ее верность и бесстрашие и клятва оставаться вместе навсегда...

Их поцелуй был бесконечно долгим. И оттаявший принц обнимал свою принцессу, и принцесса уже не плакала. Она поняла, что спасла любимого. Спасла самой своей любовью...

 

* * *

 

– Толя, ты хоть понимаешь, насколько все это серьезно и... страшно?

Они сидели на кухне и пили зеленый чай. Анатолий только что закончил рассказывать Вике обо всем случившемся, начиная со вчерашнего вечера в "Антверпене" и заканчивая моментом, когда идущая от нее музыка любви сорвала крепкие оковы, превратившие его в ледяного человека.

– Прости, что так напугал тебя...

– Не нужно извинений. Но я боюсь, что все это может повториться.

– Не может. Я больше не войду в Храм. Я больше вообще никогда не стану возрождать эту музыку. И в клуб не вернусь. Разорву контракт – и все. Ты же не перестанешь меня любить, когда я окажусь нищим и в долгах?

– Не говори глупостей, милый. Ты не станешь нищим, пока у тебя есть я. Не забывай, что я далеко не бедная женщина и сумею погасить любые твои долги и неустойки по контракту.

– Да, я помню. Ты – принцесса. Сказочно богатая и сказочно красивая и еще – сказочно храбрая, чтобы броситься на дракона. Видишь, получается, что ты оказалась сильнее меня. И теперь я, конечно, принадлежу тебе до конца дней своих.

– Приятно слышать... В чем ты прав, так это в том, что возвращаться к Кириченко тебе не стоит. Думаю, тебе вообще лучше скрыться на некоторое время. Об этом я позабочусь. Для расторжения контракта я найду самого опытного юриста, а финансовой стороной займусь сама. Посмотрим, так ли уж всесилен господин Кириченко. Твоя работа – сидеть в глуши, никакой музыки не слушать и не вспоминать пока. А где ваша сегодняшняя запись?

– У Андрюхи... Черт! Он ведь тоже обработан этим... тьфу! Не знаю, как и назвать. Ну, ты понимаешь? Он тоже слушал эту музыку, тоже был в Храме и тоже находится под ее воздействием.

Гальперина нахмурилась:

– Он такой же, каким был ты? Человек-зомби?

– Такой же... И самое печальное, что у него нет принцессы, которая бы его расколдовала. Та, что была, не сделает того, что сделала ты, не примчится спасать его. Прости, хоть это и твоя дочь, но, честно говоря...

– Анжелика?! Ты говоришь о моей Анжелике?

– Да... Андрей влюблен в нее. Точнее, был влюблен. Кого он любит теперь, мы знаем...

– Ну и ну... – покачала головой Виктория.

– Если запись попадет к Кириченко и этого его... то ли Бога, то ли Дьявола... они смогут заиметь столько зомби, сколько захотят. Представь, получил вызов мобильника. "Алло?" – а там тебе музыка. Раз, и ты уже тот, один из братьев. Пришел на концерт какой-нибудь модной группы, а они тебе со сцены: раз! И несколько тысяч зомби пошли гулять по городу. Включил радио в автомобиле или телевизор – то же самое.

– Поехали! – Виктория встала. – Попробуй его растормошить. Если не получится – под любым предлогом забери запись.

На полпути к дому Андрея в красном "мицубиси" Виктории зазвонил мобильник.

– Что там, Лариса? – недовольно спросила Гальперина. – Нет, еще не смотрела. Некогда мне телевизор смотреть, дорогая... Что? Не поняла... Не может быть! Кто звонил? Шиниз? Еду! Вызови всех директоров отделений. Немедленно!

– Что стряслось?

– Проблемы, Толя, проблемы... Серьезные...

– Ты меня доставь к Андрюхе и езжай, а я потом приеду к тебе в офис и буду ждать, сколько нужно.

 

* * *

 

Уже войдя в подъезд, Толик остановился. Как встретит его Андрей? Как друга? Или как чужака, посягающего на самое дорогое – на чувство принадлежности к новому, такому заманчивому обществу, где каждый чувствует себя счастливым? Ведь совсем недавно он сам встретил любимую женщину холодно и почти враждебно. И если бы не ее любовь, готовность сражаться за него, и та нить, что прочно связала их души, он и сейчас оставался бы в том же состоянии.

У Вики была любовь к нему. А что есть у него? Какое оружие он сможет противопоставить силе, овладевшей разумом и волей друга? Силу дружбы? А что такое дружба? Сходство мыслей, характеров, общие цели? Нет, все это не подходит. Мысли у него с Андреем сейчас разные. А цели – вообще диаметрально противоположные. Что же еще? Что еще есть общего у друзей?

Есть общие воспоминания – приятные и не очень, желание помочь, подставить плечо, если другу тяжело. Есть потребность поделиться чем-то хорошим. Не важно, чем – апельсином, бутылкой пива или впечатлением от нового фильма, который друг еще не успел посмотреть, или от путешествия, в котором тот побывать не смог. Не важно. Главное – передать ему частицу своей радости, увидеть, что и его глаза озаряются тем же огнем восторга, что и твои.

Только вот открыта ли сейчас душа Андрея? Скорее всего, нет. Значит, просто так войти к нему со словами: "Привет, это я, твой друг, поэтому бросай здесь все, что тебе нравится, и идем со мной!" – не удастся. Надо использовать какой-то обходной маневр, чтобы усыпить бдительность сторожевого пса, охраняющего разум Андрея от постороннего влияния.

Попробовать достучаться до него с помощью музыки? Ведь именно она открывает путь в подсознание, если, конечно, слушающий не родился глухим. Итак, во-первых – нужно получить доступ к компьютеру Андрея. Это нетрудно: есть, мол, дополнения – вот и все. Во-вторых – заменить мелодию на другую, рожденную его чувством дружбы. Тогда есть надежда на "выздоровление".

Толик подошел к окну на площадке между этажами и начал смотреть во двор. Нужно было сосредоточиться, воссоздать те чувства, ту теплоту и готовность к самопожертвованию, которые и превращают обычные приятельские отношения в настоящую мужскую дружбу. Как там пелось в старой песне советских времен: "Друг всегда уступить готов место в лодке и круг". Готов ли он на подобный шаг ради Андрея?..

Во дворе играли дети. Вот из подъезда выскочил мальчик лет, наверное, пяти, с игрушечными машинками в обеих руках, и побежал к такому же малышу, сосредоточенно ковыряющемуся в песочнице. Малыш поднял голову, и лицо его озарилось счастливой улыбкой: "Друг пришел!". А тот, не добежав еще до песочницы, уже вытягивал вперед руку с машинкой. Было ясно, что взял он ее специально для своего товарища. Даже не слыша через стекло, что они говорят друг другу, Толик почувствовал вибрации, рожденные двумя детскими сердцами. Дети, пока они маленькие, всегда более открыты и искренни, нежели взрослые, обремененные рамками воспитания, правил поведения или наоборот – озлобленные обидами на жизнь и себе подобных. Дети, не стесняясь, выражают свои чувства к другим. Они почти не умеют врать и лицемерить...

Чирков ощущал музыку, исходящую от мальчиков, уже увлеченно катавших по песку машинки. Она дарила ощущение тепла и какого-то щенячьего восторга от понимания того, что в мире есть еще кто-то, похожий на тебя, с кем тебе хорошо и легко, потому что, в отличие от родителей, друзья не воспитывают, не наказывают и не поучают. Они просто являются твоим продолжением, они равны тебе, думают так же, как ты, радуются тому же, чему и ты. И главное – радуются самому твоему присутствию.

Вот уже и готовы первые аккорды. Отложены в памяти и ждут своего времени, чтобы выйти в мир. Они же пробудили в Анатолии и множество воспоминаний из его собственного детства. Он вновь пережил те давние минуты и, наконец, услышал то, что тогда мог только интуитивно чувствовать – звучание Дружбы...

Через минуту он уже звонил в дверь Андрея. На площадке было темновато, и Андрей, видимо, не разглядев в глазок пришедшего, спросил:

– Кто там?

Толик едва не ответил в привычном духе их общения: "Открывай, дружище, это я", но вовремя прикусил язык, вспомнив, как следует сейчас говорить.

– Это я, брат.

Дверь открылась. В прихожей Трошкина был почти такой же полумрак, как и на площадке, и он смог увидеть только его силуэт.

– Заходи. Будем работать?

Ровный, бесчувственный голос. Как у человека, вслух читающего инструкцию по приему какого-нибудь лекарства. Чирков решил пока не выходить из роли и, придав своему голосу похожую механическую интонацию, ответил:

– У меня тут появились новые фрагменты. Надо записать, пока не забыл.

– Разумно, брат. Хочешь чаю?

– Зеленого?

– Конечно. Он же лучше всего выводит из организма токсины.

– Тогда налей мне чашку побольше.

– Хорошо, сейчас заварю. Иди в комнату, работай. Моя помощь нужна?

– Пока нет, брат.

Чирков поспешно, может быть, даже чересчур поспешно, скользнул в комнату и сел к компьютеру.

– Брат, а где флэшка с новой музыкой?

– В компьютере, – отозвался Андрей из кухни. – Я хотел еще раз насладиться звучанием этого великого творения, но пока не успел.

– Ничего, сейчас я его немного доработаю, и прослушаем вместе уже улучшенную версию.

Снизив звучание колонок до минимума, и вообще стараясь создавать как можно меньше шума, Толик принялся записывать новые аккорды.

Когда на кухне засвистел чайник, дело уже было сделано. Он уничтожил всю информацию на флэш-карте и записал новую мелодию. И пусть она еще очень сырая, главное – привести кое-кого в норму.

Анатолий вздрогнул от неожиданности, когда голос Андрея за спиной произнес:

– Брат, вот твой чай.

– Спасибо. Я уже закончил. Сейчас вернусь назад и можно слушать. Еще немного... Все. Готово.

Произнеся последнее слово, Чирков нажал воспроизведение и быстро увеличил звук. Можно было поворачиваться, и он повернулся и встал.

И увидел глаза Андрея.

И увидел глаза Кириченко.

И увидел глаза Кравцова.

И увидел глаза того, кто или что стояло за всем этим.

Холодные глаза вечности. Глаза, излучающие рентгеновские лучи, пронизывающие насквозь.

Андрей все понял. Или понял тот, чьими глазами он сейчас видел.

Чашка упала на пол как раз в тот момент, когда из динамиков донеслись первые аккорды.

– Ты не тот. Ты обманул всех Нас. Ты уже был одним из Нас. Почему ты предал?!

Андрей бросился на него, с силой вцепился в горло. В глазах Анатолия стала сгущаться тьма. Все звуки потеряли четкость, превратившись в монотонный звон. Потом занавес упал.

Очнулся Чирков от резкого запаха нашатыря. Открыл глаза и еще несколько секунд ожидал, пока вернется зрение. Он не потерял память и помнил все, вплоть до последнего момента. Поэтому первый вопрос, который сейчас его волновал – что же увидят его глаза? А точнее – какие глаза будут у того, кого он увидит? От этого зависело сейчас все. И когда зрение полностью восстановилось, явив ему растерянные, широко открытые глаза Андрюхи, того самого Андрюхи, который был его другом, а не чужие и холодные глаза Кириченко-Кравцова, он заплакал, как в детстве. Но эти слезы были, пожалуй, самыми радостными в его жизни.

Андрей сидел над ним на корточках с пузырьком в руке.

– Ура, ты тоже вернулся, – прохрипел Толик. – Здоров, дружище. Ну ты и силен душить... Душегуб, блин...

– Что... С чего это я?.. – растерянно пробормотал Андрей. – Господи, да я же тебя чуть не убил!

– Что было, то было. – Толик потрогал горло и поднялся. – Слушай, а у тебя водки нет? Ну, или хотя бы там коньячка какого? По сто грамм сейчас бы не помешало.

– Да тут со мной такое творилось! Как пришел, зажигалку выкинул, банку кофе, из бара все бутылки... Есть коньячок, Толян, есть! В мешке для мусора! Слава Богу, в унитаз вылить не умудрился. Нашло прямо на меня настроение переменить свою жизнь. Так захотелось стать в одночасье правильным, здоровым, успешным. Когда еще домой ехал, все люди козявками какими-то представлялись. Суетливыми и бесполезными... Нич-чего понять не могу! С чего я на тебя попер?

– Все дело в той музыке, Андрюха. Она втянула нас. Навязала нам новые мысли и убеждения. Дала нам новые цели в жизни, заставив нас поверить, что это НАШИ С ТОБОЙ мысли и цели. Она это может. Это самая сильная мелодия из всех, что мне удалось создать. Точнее, не создать, а услышать и воспроизвести. Но это не НАША музыка. И она очень опасна... Меня спасли. Вика. А я вытащил тебя.

– Подожди! Как спасли? И как ты меня вытаскивал? Стоп! Сейчас я коньячку...

Трошкин рванул на кухню и вернулся с начатой бутылкой коньяка и двумя стопками.

– Мусорный мешок ему не помешал, он закрученный, да еще я полотенцем вытер. Или брезгуешь?

– Наливай, – махнул рукой Толик. – Наливай, а потом все расскажу. Давай, Андрюха, выпьем за нашу дружбу. Или лучше за дружбу вообще. Ну, и за любовь тоже. За те чувства, что спасают нас, спасали всегда и, надеюсь, будут спасать и в будущем.

– Согласен. За дружбу и любовь!

Толик пил медленно, позволяя коньяку нагреться во рту и смакуя каждый глоток. "Нет, – подумалось ему, – все-таки зеленый чай и рядом не стоит с коньяком. Как хорошо снова стать обычным человеком, и получать маленькие радости от вредных привычек".

 

* * *

 

– Почему мы не можем просто уйти?! – недоумевал Андрей. – Наплевав на всякие там контракты! Поменять телефон... В конце концов, просто уехать куда-то на время, пока про нас не забудут!

– Еще раз повторяю, если наш уход не будет должным образом юридически оформлен, нас раздавят. Хотя, в принципе, тебе действительно лучше уехать. Для шефа я что-нибудь придумаю.

– Ты что, издеваешься? – Трошкин возмущенно посмотрел на Чиркова. – Ты предлагаешь мне свалить одному? После того, как ты вытащил меня? Вернул к жизни?

– Я не только не представляю, чем ты можешь помочь, но вообще не знаю, что делать. Это ведь не просто дельцы от шоу-бизнеса, и даже не бандиты, а нечто другое, чему и объяснение найти трудно. Я до сих пор не могу разобраться, откуда взялась эта музыка. Если бы я был верующим, все было бы намного легче.

– Почему?

– Тогда для меня существовало бы всего два варианта: либо Бог, либо Дьявол. И осталось бы только выбрать, на чьей стороне оставаться и у кого искать защиты. А так, если смотреть на все с точки зрения нормального человека... а я продолжаю считать себя нормальным, хотя уже не так уверенно... Так вот, это напоминает то ли разработку какого-то нового психотронного оружия, то ли просто бред сумасшедшего.

– С ума сходят поодиночке, если помнишь. Здесь действительно попахивает чертовщиной. Я лично больше склоняюсь к первому варианту.

– Так что, остается уповать на Бога?

– Наверное, это будет правильнее всего. Пойти в церковь, обратиться к Нему с молитвой...

– Может, ты и прав. Если веруешь. Но это не для меня.

– А ты что предлагаешь?

– Я же сказал, не знаю. Надо думать. Полистать контракт вместе с юристом... Выяснить, во что нам обойдется его разрыв по нашей инициативе. Это раз. Второе – надо искать нужную сумму. Может быть, она окажется не такой и страшной. Тем более, что и с юристом, и с деньгами нам помогут.

– Виктория?

– Виктория. Я сейчас к ней в офис. Дай-ка мне свой контракт, а то мой дома. Думаю, скоро будем знать, на сколько мы с тобой попали. А дальше дело за деньгами.

– Ты в офис, а я – в храм Божий. А вдруг?.. Есть у меня в Борисовке знакомый настоятель, отец Стефаний.

– Давай. В Борисовку так в Борисовку, только в клуб не суйся. И вообще, для верности, советую отвечать только на вызовы со знакомых номеров. А лучше – только на мои вызовы.

– Будет сделано, товарищ Штирлиц! Есть встречное предложение. Вечером заеду к тебе с двумя новыми стартовыми пакетами. Эти номера будем знать только мы с тобой. Ну, и Виктории номер дашь. И все. Переходим на нелегальное положение.

– Годится.

Толик поднялся, протянул Андрею руку и, задержав рукопожатие, посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

– Удачи тебе, дружище.

– И тебе тоже.

Выйдя из квартиры Андрея, Чирков почувствовал, как заныло сердце. Впервые в жизни. Может быть, от переживаний, а может – в предчувствии чего-то недоброго...

 

* * *

 

Уже второй раз за этот день Анатолий ехал по городу на такси.

Первый раунд они выиграли... Он, Андрей и Вика. Выиграли – но у кого? Кто же играет против них? Дьявол? Или это какая-нибудь там сверхсекретная психотронная промывка мозгов и программирование личности? Кириченко – представитель спецслужб? Что-то не верится...

А почему именно спецслужб? Все эти рассуждения о Боге, о вере, представление с каплей крови на контракте делают его больше похожим на адепта какой-нибудь тоталитарной секты. Вещания по поводу заблудшего человечества, конца света, спасительной миссии...

Это сошло бы за объяснение, если бы не кое-что другое. Да, можно допустить, что его, Чиркова, подвергли какому-то гипнозу. Но почему и Андрей, прослушав музыку, стал подобен ему? Андрей-то не был с ним сегодня на крыше "Антверпена"! Значит он стал таким именно от музыки? И, кроме того, видения были теми же самыми.

А в момент, когда он, Чирков, едва успев переписать мелодию, встретился взглядом с Андреем, тот не просто опознал в нем чужака – Трошкин прочитал все его мысли. Как Кириченко. Такое не под силу зомбированному. Казалось, в него вселился чужой разум. Могущественный и проницательный. Внеземной разум?.. Что за чушь!

Расплатившись с водителем, Чирков вышел из машины возле офиса Виктории. На город опускались сумерки. Чистое с утра небо начало затягиваться тучами, предвещающими затяжной осенний дождь.

На площадке возле здания стояло с десяток авто. В окнах горел свет. Видимо, Виктория еще была занята решением деловых проблем, так некстати навалившихся на нее именно сейчас.

Чирков решил, что когда они уедут отсюда, он по дороге обязательно купит ей самый яркий, большой и безумный букет, какой только найдется. А потом, может быть, действительно посетить церковь? Поблагодарить Господа за то, что они вместе и любят друг друга. И попросить совета и помощи...

Чирков зашел в холл, поздоровался со знакомым уже охранником и, узнав, что Гальперина продолжает проводить совещание, устроился на диване перед телевизором.

И буквально через несколько минут произошло совершенно "киношное" совпадение – персонажи американских фильмов частенько узнают нужную им информацию случайно, из теленовостей в отеле или в баре.

Чирков смотрел и слушал не очень внимательно – у него было о чем подумать. А теледикторша рассказывала о каком-то скандале, связанном с итальянским парфюмерно-косметическим концерном, имеющим десятки филиалов по всему миру. В продукции найдены соединения тяжелых металлов и т. д. и т. п. Пострадавшие предъявляют миллионные иски компании. Владелец концерна, Альберто Веррини, оправдывается. Обвиняет прессу в разжигании нездорового ажиотажа и публикации неподтвержденных данных. Но у самого лицо очень грустное. Знает, наверно, что все это небезосновательно. Выступление адвокатов пострадавших. Да, тут и до разорения не далеко. Слишком много жаждущих компенсации, и все одновременно, как сговорились. Закрытие филиалов, штрафы, иски. Пессимистические прогнозы по поводу "бесславной смерти" так недавно любимой чуть ли не всеми женщинами мира косметики "Джули".

"Джули"?! Черт! Что же он так невнимательно слушал! Это же то, чем занимается Вика. Веррини главный торговый партнер ее фирмы, а точнее, Виктория управляет филиалом концерна, кажется так... Вот в чем дело. Вот о каких проблемах говорят сейчас на совещании: закрытие филиалов, возмещение ущерба, штрафные санкции – вспомнились ему фразы из репортажа.

Как все это отразится на Вике?.. Ему захотелось ворваться в кабинет и, невзирая на посторонних, обнять ее крепко-крепко, дать ей почувствовать, что она не одна, что он с ней в этот момент.

Толик сдержал свой порыв, понимая, что сама Вика его не одобрила бы. Она ни за что не станет выказывать слабость перед партнерами и подчиненными. В бизнесе надо быть сильной. А слабой женщиной она еще успеет побыть...

Только через час по лестнице спустилась группа мужчин и женщин. На них лица не было. Потухшие глаза, поникшие плечи, опущенные головы и гробовое молчание. Эти дорого одетые люди едва переставляли ноги, словно на них давила непосильная ноша.

Гальпериной среди них не было – и Толик, после разрешающего кивка охранника, почти бегом припустил на второй этаж. Дверь в кабинет Виктории была немного приоткрыта и, прежде чем войти, он заглянул туда. Вика сидела за столом, навалившись на него всем телом, и неотрывно смотрела в стену, а, скорее всего, просто в никуда. Лицо ее было точно таким же, как и у только что вышедших от нее. "Плохо дело", – подумал Чирков. Ему еще ни разу не приходилось видеть Вику в таком состоянии. Она могла быть веселой, счастливой, любящей, высокомерной, отстраненной, удивленной. Любой. Но всегда оставалась уверенной в себе. А сейчас перед ним была безумно уставшая женщина, растерянная, подавленная. Казалось, что из нее внезапно улетучилась вся энергия. Сразу стал понятен ее возраст. Она действительно выглядела сейчас сорокалетней женщиной, хоть и ухоженной, но с уже расплывающимися чертами лица и морщинками на лбу и вокруг глаз. И хоть Виктория и не плакала, но было заметно, что она еле сдерживает себя.

"Два стресса в один день – это слишком", – подумал Толик.

Он открыл дверь шире и вошел. Вика, не поворачивая головы, тихо произнесла:

– Привет. Ты вовремя.

Все-таки увидела его боковым зрением.

– Привет, родная. – Толик обнял ее за плечи и поцеловал в макушку. – У меня все получилось. А вот у тебя... Я видел новости, внизу, в холле...

Вика склонила голову на лежащую у нее на плече руку Анатолия:

– Я практически разорилась. И другие, завязанные на "Джули"...

– Как такое могло случиться, чуть ли не в одночасье? Ведь мощнейший же концерн!

– На днях одна женщина обратилась в суд... В Италии... Заявила, что ее здоровью был нанесен ущерб, и виновата в этом продукция "Джули". В принципе, ничего особенного. Обычный иск обычного потребителя, решившего срубить денег с богатеньких. Таких исков за год набирается до десятка. Все они дутые... ну, почти все... и адвокаты разносят их в пух и прах. Думали, так будет и на этот раз, потому никто особо не беспокоился, торговых партнеров не уведомляли. Ну, предъявлен иск, ну, отклонят его в очередной раз... Но сегодня адвокаты истца представили такие доказательства... Заключения нескольких авторитетнейших лабораторий... И какие заключения! Чуть ли не дюжина косметических препаратов "Джули" содержит вещества, угрожающие не то что здоровью – жизни потребителя, так как они накапливаются в организме и вызывают впоследствии сильнейшее отравление... Но это еще не все, Толя. Заявляют, что эти вещества добавляли в косметику чуть ли не намеренно! Кто-то из служащих дал показания, кто-то не отказал в интервью... Толик, я пользуюсь косметикой "Джули" уже несколько лет. Уверяю тебя, это прекрасная, экологически чистая и безопасная продукция! Веррини большое внимание всегда уделял именно проблеме чистоты и безвредности продукции. Это одна из главных установок производства. Там бы не допустили ничего подобного, там строжайший контроль!

Но это еще полбеды, Толик. Чуть ли не моментально подобные иски были предъявлены в других странах, где продавалась "Джули". Больше тысячи! Причем все – с привлечением прессы. Как будто кто-то все заранее спланировал. В таких масштабах, что это смахивает на войну против Веррини. И уже не важно, опровергнут ли наши юристы и химики результаты исследований, найдут ли виновных и выставят ли встречные иски против сфабрикованных заключений... Потому что лавина уже набрала ход и ее не остановить. Потребители нас бойкотируют. Дилеры возвращают товар и требуют компенсаций. Уже арестованы все счета филиалов, в том числе и мои. Завтра начнутся повсеместные проверки. Увидишь, не пройдет и месяца, и все, связанные с "Джули", объявят о своем банкротстве... И вот еще что, Толя... Посмотри одно судебное заседание.

Виктория включила DVD, и на экране телевизора Анатолий увидел зал, заполненный людьми. Говорили, кажется, по-итальянски. Перевода не было, и Вика сама прокомментировала происходящее:

– Это сегодняшнее судебное заседание окружного суда в Милане. Мне перед совещанием передали. Скачали из интернета. Вон там, слева, – представители концерна Веррини, ответчики. Вот судья вызывает представителя обвинения. Смотри внимательней. Это тот самый эксперт, который подписал заключение. Сейчас он повернется и начнет говорить.

Толик увидел высокого мужчину в очках, уже начинающего лысеть, в дорогом костюме, довольно интеллигентного на вид. В нем не было ничего необычного. А понять, о чем он говорит, Толик не мог.

– И что я должен здесь увидеть?

– Подожди, сейчас его покажут крупным планом. Смотри на лицо.

Камера взяла крупный план и, когда Анатолий всмотрелся в эксперта, его ноги вдруг стали ватными. Из-под изящных очков холодным металлом блестел уже знакомый ему взгляд. Эти глаза невозможно было спутать ни с какими другими. Такие же глаза, еще несколько часов назад, были у него и у Андрея.

– А вот истец. – Гальперина включила более поздний фрагмент записи.

Обычная, вполне ухоженная женщина средних лет спокойным, лишенным излишних эмоций голосом, отвечала на вопросы судьи. И снова, при приближении камеры, тот же жесткий рентгеновский взгляд серых глаз. Это становилось похожим на кошмарный сон.

– Для полноты картины могу найти тебе и лицо судьи, чтобы не оставалось никаких сомнений, – сказала Вика. – И там то же самое.

Она выключила телевизор.

– Боже, сколько же их? – прохрипел Анатолий. Голос его снова сел, как после недавнего нападения Андрея. – Неужели они везде?

– Думаю, их больше, чем мы можем даже предположить. Теперь ты понимаешь, что никакой случайностью тут и не пахнет? Так же как и происками конкурентов. У меня только одно не укладывается в голове: что же это за организация такая, если они смогли проникнуть во все нужные структуры?

Анатолий молчал. В голове у него метался ураган мыслей. Они толпились, вытесняя одна другую, путались и смешивались в водовороте. Наконец, на поверхность выплыла одна, возможно, главная.

– Ты считаешь, что это все из-за меня?

– Я бы сформулировала по-другому. Не из-за тебя, а ради тебя. Им нужно то, что, по-видимому, можешь им дать только ты. И теперь тебя отсекают от всех возможных лазеек, позволяющих удрать. Сейчас разрушают мои возможности, чтобы я не могла тебе помочь...

Ее слова были прерваны телефонным звонком. Гальперина взяла трубку.

– Да? Что там у нас, Саша? Опечатали главный? А что по остальным, не знаешь? Понятно... – Она помолчала и глубоко вздохнула. – Тебя хоть не задержали? Ну, уже лучше... Ладно, Саша, езжай домой, а воевать будем уже завтра. Все равно на ночь глядя ничего не решится.

Вика повертела в руках мобильный телефон, взглянула на Толика:

– Ну, вот, уже добрались до наших складов. Даже несмотря на поздний час. Что ж, вполне логично. Одним ударом перекрыть все возможности к отступлению. Я ничуть не удивлюсь, если все мои кредитки заблокированы, а квартира ограблена... Кстати, а в квартиру мы можем еще успеть! Поехали! Надо попытаться сохранить хоть что-нибудь.

 

* * *

 

Тучи уже полностью затянули небо над городом, брызнули мелким осенним дождем, который мог бы ввести в уныние и людей, менее отягощенных проблемами.

– Вика...

– Да? – Она не отрывала взгляда от мокрой дороги.

– Потом надо будет ко мне. Андрей должен заехать.

– Ох, я даже не спросила, как он там? Как у тебя все прошло?

– Нормально. Только горло до сих пор болит, Андрюша придушил немного. Он в церковь поехал, к знакомому батюшке. Думает, что все это происки сил зла.

– Все может быть... – задумчиво сказала Виктория.

Мобильник Чиркова издал знакомые позывные. Толик торопливо, чуть не уронив, достал из кармана телефон.

– Да, Андрей.

– Алло, Толян! – голос друга был возбужденным. – Уже еду к тебе. Слушай, я все понял! Я же говорил, что обязательно должен побывать в церкви! Я знаю, как решить проблему раз и навсегда. Это не просто, но возможно. Только что понял!

– Только что? Так это не твой отец Стефаний тебе растолковал?

– Он мне действительно помог, Толян. Но самое главное – я молился. Молился так, как никогда в жизни! И на меня снизошло... В общем, я почувствовал озарение или Божью благодать, называй как хочешь. Это словами не выразить, это надо почувствовать самому. И вот сейчас я все понял. Понял эти последние кадры из "Мерлина"...

– Стоп! – перебил его Толик. – При чем тут "Мерлин"?

– Ну, фильм голливудский... Помнишь такой?

– Фильмов этих голливудских – навалом. Вроде, смотрел когда-то, но помню слабо.

– Только ты ушел, я и сам начал собираться. Ну, и для фона включил телек, первый попавшийся канал. А там как раз этот "Мерлин" идет. Я-то его отлично помню, недавно смотрел. А сейчас попал на самую концовку. Смотрел, сам понимаешь, вполглаза. Больше слушал, да и то не все. Потом телек вырубил и поехал. Нашел батюшку, пообщался. Рассказал ему все, что мог. Ну, он говорил немного, но самое главное – объяснил, как следует молиться и защиты у Господа просить. Вот я и постарался. Всю душу в молитве выложил, как мог и умел. Ну, и тут снизошло... Хоть конкретного ответа мне и не дали, но у меня после молитвы словно глаза открылись.

– И что ты увидел?

– Понимаешь, Толян, все мелочи, все, что тебя окружает, что было раньше, и на что обычно не обращаешь внимания, вдруг превратилось в подсказки, объяснения и указания. Все, ну все вокруг стало исполнено смысла, как будто кто-то стал мне переводить суть предметов на человеческий язык. И вот буквально три минуты назад я вспомнил этот эпизод из фильма. И все понял! Тебе просто надо создать музыку, обра...

Голос Андрея прервался, в трубке сильно зашумело, а через несколько секунд телефон выключился. Напрасно Чирков раз за разом набирал номер Трошкина. В ответ он слышал только одно: "Извините, абонент временно недоступен".

– Черт бы побрал эту связь! – в сердцах сказал он. – Андрюха начал говорить, как решить проблему, но прервался на полуслове и трубку больше не берет.

– Что он успел сказать?

– Да я так и не врубился. Что-то о музыке, которую надо сделать. Он был в церкви и что-то понял. Не знаю, что именно... Приедет – расскажет. И еще это как-то связано с американским фильмом "Мерлин".

– У меня дома, кажется, есть такой.

Вика остановила машину у своего подъезда и повернулась к Чиркову:

– Ты со мной или подождешь здесь?

– Конечно с тобой. Я считаю, что тебе вообще теперь не стоит отходить от меня.

Вика удивленно посмотрела на него:

– Почему?

– Боюсь, что с Андрюхой что-то случилось, предчувствие у меня какое-то нехорошее. От Борисовки километров сорок, не больше. Если возле моего дома его не будет, то... То надо ехать туда, на трассу... Вместе. Потому что самое безопасное место для тех, кто мне дорог, это рядом со мной. Ведь со мной-то случиться ничего не должно, я нужен им, понимаешь? И Андрюха бы меня не задушил, разжал бы пальцы в последний момент... Если я не смогу создавать музыку, то вся эта их грандиозная травля потеряет всякий смысл. Так что держись поближе ко мне, что бы не случилось.

– Хорошо, – кивнула Вика. – Я и так не собираюсь с тобой расставаться.

Все прошло гладко. И лифт доехал, и дверь квартиры открылась без помех, и в самой квартире все было на своих местах. Никакие киллеры не ждали их там, сейф в комнате Вики услужливо распахнул свою дверцу, и пока она перекладывала в карманы и сумочку его содержимое, Толик успел перебрать диски с фильмами и найти "Мерлина". На всякий случай Виктория сложила в пакет спортивный костюм, куртку и кроссовки, и прихватила кое-какие документы.

Когда они отъезжали, Толик еще раз попробовал дозвониться до Трошкина – и опять безрезультатно.

Не оказалось светло-бежевого "опеля" Андрея и возле дома Чиркова...

– Давай к Борисовке, Вика, – мрачно сказал он.

Виктория порылась в сумочке и извлекла оттуда пачку долларов.

– На, возьми. Пусть и у тебя будет какая-то часть. Нельзя все яйца хранить в одной корзине. Так и мне спокойнее будет.

– Сколько тут?

– Тысяч семь-восемь. Считать, сам понимаешь, было некогда.

Он сложил пачку пополам и сунул в карман джинсов. Вновь набрал номер Трошкина. Тщетно.

"Андрюха... Что же с тобой стряслось, друг?"

 

* * *

 

Милиция остановила их на окружной дороге. Пока страж порядка вперевалку шел к красному "мицубиси", Вика сказала Анатолию:

– Смотри внимательно. Главное – глаза. Если что – будем прорываться.

Она включила свет в салоне, извлекла из бардачка права и техпаспорт и опустила стекло, но мотор не заглушила. Толик понял, что ее нервы, видимо, тоже напряжены до предела. Он попытался собрать всю свою волю, чтобы унять дрожь в коленях. Неужели отныне весь мир будет восприниматься так враждебно? И то, что раньше было привычной мелочью, как эта проверка документов, теперь будет представлять угрозу?

Сержант уже склонился к окошку и, увидев его нормальные, чуть покрасневшие от усталости или от вчерашней гулянки карие глаза, Чирков облегченно вздохнул.

– Добрый вечер! Сержант Обушко. Куда следуем? Что везем?

– Добрый вечер. – Вика улыбнулась одной из тех своих очаровательных улыбок, что часто лишали мужчин дара речи, одновременно протягивая инспектору документы. – Едем в Борисовку. Везем самих себя.

Сержант привычным взглядом изучил права и техпаспорт и возвратил владелице.

– Счастливого пути, – козырнул он. – В двух километрах серьезная авария и объезд затруднен. Так что не гоните.

– Спасибо. Удачи вам.

Сержант уже косолапил к следующему автомобилю, приближавшемуся со стороны города. Гальперина плавно нажала на газ и машина тронулась.

– Ф-фу-у.. – выдохнула она. – Чувствую, что нервы мои сдают. В жизни никогда не дергалась из-за ментов. А тут прямо чувствовала себя преступницей на чужой машине, да еще с трупом в багажнике.

– У меня дела не лучше...

Место аварии они увидели издалека. Блики мигалок милицейских машин отражались в боках огромного МАЗа, которого развернуло поперек дороги. Второй машины видно не было.

Не доезжая до оградительных колпаков, Виктория съехала на обочину, заглушила мотор и надела куртку.

Они вышли из машины. По-прежнему моросил дождь. Толик поежился, ощущая, как сырой холодный ветер продувает его свитер, казавшийся до этого таким теплым.

Возле МАЗа толпилось десятка полтора водителей, тоже притормозивших неподалеку. Толик поискал глазами "скорую помощь", но она, видимо, уже укатила. В реанимацию. Или – прямо в морг...

– Много трупов? – спросил Толик у усатого мужчины лет пятидесяти, типичного шофера-дальнобойщика.

Тот поднял указательный палец:

– Один. Парень слишком быстро шел. Асфальт мокрый, не вписался в поворот. Вынесло на встречную – и прямо под МАЗ. Тот водила уцелел, хотя тоже побился крепко...

– А что за легковушка? – голос у Чиркова дрожал.

– Да хрен разберешь. Там куча металлолома, – усатый показал куда-то за МАЗ. – Что-то бежевое.

Внутри у Толика все оборвалось. Неверными шагами он направился к грузовику. Виктория, поежившись, последовала за ним.

В искореженной машине, лежащей на боку и сплющенной так, что оставалось только гадать, как оттуда извлекли тело водителя, невозможно было опознать какую-нибудь марку. Анатолий обошел ее сзади и посмотрел на номер.

Сомнений быть не могло. Это был "опель-вектра" его друга. Точнее, все, что от него осталось...

Ноги отказались служить ему. Машинально отступив назад, Толик присел на мокрую обочину. И, наконец, заплакал. Слезы лились по щекам, смешиваясь с каплями дождя, который, хоть и был холодным, но не мог остудить пылающее лицо. Он сидел, и не чувствовал ничего кроме этого жара и зловещей, холодной и беспощадной музыки, которая врывалась в его сознание. Она текла и от изуродованной машины и откуда-то издалека, куда увезли тело его друга. Теперь он знал, как звучит Музыка Смерти. Как же не похож на нее был марш, сочиненный Мендельсоном...

Кто-то обнял его за плечи и погладил мокрые от дождя волосы.

– Пойдем, Толя... Пойдем...

Она взяла его за руку, подняла и почти насильно, как маленького ребенка, повела за собой. А он шел, не видя ни дороги, ни луж, ни осколков стекла...

 

* * *

 

Они устроились в мотеле, километрах в пятнадцати от места трагедии. Шел четвертый час утра. Виктория поила Чиркова горячим красным вином, смешанным с корицей и еще какими-то травами. Он полулежал на подушках, ноги его укрывал мягкий пушистый плед. Горячее вино оказывало свое согревающее и успокаивающее действие. Анатолий уже принял смерть друга, и душевная боль перестала накатываться на него волнами ужасающей музыки.

– Он ведь нашел какой-то выход... – пробормотал Чирков. – "Мерлин"... У тебя в пакете диск. Поставь, пожалуйста.

Он сразу, с первых кадров, вспомнил этот фильм. Хорошо поставленная картина в стиле "фэнтези". Экранизация известной легенды о короле Артуре, правда, преподнесенная как бы со стороны другого ее участника – наставника и верного помощника короля волшебника Мерлина. И сама история, в отличие от настоящей легенды, больше внимания уделяла описанию жизни самого волшебника, чем Артура. И где-то здесь, в этом фильме, Андрей, вероятно, нашел разгадку тайны...

Они, не отрываясь, смотрели почти двухчасовой фильм. Потом повторно просмотрели сначала последние десять, потом пятнадцать, потом еще двадцать минут кино, но не уловили даже намека на то, что происходит с ними. Фильм о волшебстве, рыцарях, защитниках добра и слугах зла, об их борьбе, о ведьмах и битве за трон Британии, был, несомненно, очень интересным. Вот только сюжет его никак не вязался ни с музыкой, ни с установлением нового мирового порядка и созданием "рая на Земле". Разве только и там и тут были силы зла, о которых говорил Андрей.

Просмотрев концовку фильма в пятый раз, Толик сдался:

– Все, Викуля. Я уже ничего не понимаю. И ничего тут не вижу. А ты?

– Я тоже, – грустно ответила Виктория. – Здесь, должно быть, какой-то ребус, который мы с тобой разгадать не можем. Для этого у нас должно быть мышление Андрея.

– Он говорил, что понял истинный смысл только после того, как от всей души помолился в церкви.

– Может, и нам стоит? И тогда мы тоже поймем?

– А может, нужно побеседовать еще и с этим отцом Стефанием, его знакомым?..

 

* * *

 

Небольшую церковь в центре Борисовки они нашли без труда. Как раз закончилась заутренняя служба и местные богомольцы, в основном, старушки, выходили на улицу, чтобы, перекрестившись на прощание, отправиться делать свои обычные дела.

Дождь под утро стих, но небо оставалось пасмурным, а сырой прохладный ветер, обрывавший с деревьев пожелтевшие листья, напевал свою угрюмую песню о скором приходе зимы.

Виктория покрыла голову платком, купленном на маленьком базарчике у местной автостанции, и они вошли в распахнутые двустворчатые двери.

Внутри церкви ничего не говорило об осени. Там было тепло и сухо, а аромат ладана и горящих восковых свечей будил воспоминания о недавнем лете.

Им пришлось минут двадцать ждать, пока отец Стефаний освободится. Стоять, как статуи, посреди церкви, не хотелось и Анатолий с Викой медленно прохаживались, рассматривая иконы. Церковь была из новых, поэтому то тут, то там можно было увидеть вмонтированные в стены электросветильники, соседствующие с горящими свечами.

Они тоже взяли несколько свечей, чтобы поставить за упокой души новопреставившегося раба Божьего Андрея. Воспоминания о погибшем товарище вновь всколыхнули в Анатолии целую гамму чувств. Ну, почему смерть так часто выбирает именно лучших, чистых и добрых людей? Почему заслуженное наказание не настигает негодяев? А если и настигает, то далеко не сразу? Как Бог, если он есть, допускает такое? И так было всегда, а не только сейчас. Достаточно посмотреть на надписи под иконами: сплошь великомученики и великомученицы. А это значит – погибшие насильственной, иногда очень страшной смертью. Тогда как их палачи зачастую проживали долгую, безбедную и счастливую жизнь, продолжая до самой кончины сеять вокруг себя горе, унижения и новые смерти.

Вика остановилась возле иконы Богородицы. Даже сейчас Анатолий не мог не отметить про себя, как прекрасна эта женщина, шепчущая тихие слова молитвы и устремившая полный благоговения взгляд на лик Девы Марии. Она нисколько не была похожа ни на светскую львицу, ни на успешную бизнес-леди, какой он увидел ее впервые, ни на милую смешливую девушку-студентку, какой она часто бывала с ним. Она отличалась и от той женщины, которая вчера отчаянно, со слезами в глазах, но с твердой решимостью в сердце, боролась за свою любовь, боролась за него. О чем думает она сейчас? Что чувствует? Весь ее облик говорил о том, что для нее эта молитва не простой и привычный ритуал, не набор слов, о смысле которых часто даже и не задумываются. Сейчас она больше похожа на одну из великомучениц, что в минуты скорби и великих потерь нашли в себе силы не сходить с избранной стези.

Гальперина закончила молитву, поцеловала икону и перекрестилась.

– Это вы спрашивали отца Стефания? – раздался у них за спиной зычный бас.

Они обернулись. Голос принадлежал плотному, в годах, человеку в рясе, с массивным крестом на груди. У него были седые волосы и такая же седая окладистая борода. На умном, с правильными чертами лице выделялись черные глаза, светившиеся мудростью старца, много повидавшего на своем веку, и добротой пожилого школьного учителя.

– Да, – ответил Толик. – Здравствуйте. Мы друзья Андрея Трошкина. Он был у вас вчера вечером.

– Здравствуйте. Вы, наверное, Анатолий?

– Анатолий. А это – Виктория.

Гальперина молча кивнула.

– Андрей погиб, – скорбно продолжал Чирков. – Попал в аварию, когда возвращался от вас.

– Господи, прими душу раба Твоего, – проговорил отец Стефаний и перекрестился. – Он как чувствовал это. Я часто вижу истово молящихся прихожан, но то, как беседовал с Господом ваш друг, тронуло даже меня. Я знавал его отца, и Андрюшу помню еще отроком. Да примет Господь наш его душу в свои небесные чертоги! Светлый был человек...

– Он рассказывал вам о том, что происходит с ним и со мной? – спросил Анатолий.

– Рассказывал. Я знаю, что силы зла стремятся заполучить ваши души. Душу Андрея они теперь уж точно не получат, хоть это и звучит немного цинично. Но, насколько мне известно, их больше интересуете вы, Анатолий? Андрюша говорил, что вы слышите звучание всего сущего, и можете помочь услышать его другим. Это Божий дар, и как всякий дар, его можно использовать как во имя Бога, так и против Него. Какую дорогу выберете, зависит только от вас. От того, к чему больше склоняется ваше сердце: к добру или злу. И не всегда добром оказывается то, что говорит вам разум. Разум слаб. Он верит в то, что видят глаза, а они часто обманывают. Верит услышанному ушами, но они тоже иногда лгут. Истинно только то, что чувствуешь сердцем. Только оно всегда правдиво и именно через него обращается к нам Господь. Научитесь слушать советы сердца. Я всегда учил свою паству говорить с Богом не словами молитвы, а словами сердца. Отбросить писаные фразы, и пусть душа сама находит нужные слова. Именно это я вчера и говорил Андрюше. Он понял меня, и я видел, что Господь говорил с ним. Он ушел с ответами на свои вопросы, но эти ответы он получил не от меня. И смысл их мне неведом. Но он уходил, исполненный веры. Это было видно по его глазам. Значит, он не успел донести до вас свое знание...

– Нет, не успел. Он позвонил мне как раз по дороге отсюда и начал рассказывать, но тут все и произошло... Дорога скользкая, вылетел на встречную, а там грузовик... Мы думали, вы сможете нам помочь.

– Я всего лишь слуга Господа нашего. Все, что я могу сделать, это посоветовать вам, Анатолий, обратиться к Богу, и от всего сердца просить у Него помощи. Я же стану молиться за вас. Если нужно, вы всегда можете найти приют и защиту в нашем храме. Если захотите остаться на какое-то время, мой дом к вашим услугам. Слуги Сатаны вряд ли смогут потревожить вас, пока вы находитесь под защитой Господа.

Стоя перед иконой, Толик вглядывался в глаза Иисуса. Чирков просил дать ему защиту и помощь, указать путь, каким следует идти, чтобы справиться с врагами. Он ждал, что вот-вот глаза Сына Божьего оживут, и он почувствует или услышит ответ. Но печальный лик был нем и безучастен. Анатолий видел перед собой всего лишь картину, нарисованную человеком. И не слышал музыки. Никакой. Ни одной ноты не прозвучало в ответ. Что же происходит? Ведь Андрей говорил о том, что на него снизошло озарение и он начал понимать. А ведь он не мог слышать музыку, как слышит ее он, Анатолий. Почему же сердце Трошкина открылось для Бога, а его сердце осталось глухо? Может быть, все дело в том, что Андрей искренне верил, а в его душе места этой вере не было?

Толик пытался вновь и вновь, твердя про себя: "Верую! Верую в то, что Ты Господь Единственный и Всемогущий! Верую в то, что Ты искупил грехи человечества! Верую в Царствие Небесное! В непорочное зачатие и воскрешение".

Но тщетно. Ответом ему было молчание и печальный взгляд с иконы.

Он понурился и побрел к стоящим в отдалении отцу Стефанию и Виктории.

– Почему я ничего не слышу? Ведь я слышал даже воду и ветер. Радость, страх, жажду, любовь женщины, рассвет... Я слышал то, к чему другие оставались глухи. Почему же теперь я ничего не чувствую?

– Сын мой, – ответил священник, – сердце человеческое и душа человеческая не всегда открыты для Господнего слова. Даже пророк Илия иногда не получал ответа на свои молитвы и призывы. Мне кажется, что сейчас сердце твое закрыто. В нем поселились отчаяние, боль и жажда мести. Чувства эти подобны вратам железным. Ты сам закрываешь свою душу. Только искренне простив всех, причинивших тебе зло, расчистишь ты дорогу для Отца нашего Небесного. Только так начнешь чувствовать и понимать Слово Божье.

– Но как я могу простить тех, кто пытался сделать из меня зомби? Тех, кто ломает жизнь женщине, которую я люблю? Тех, кто хочет получить неограниченную власть над умами и душами людскими любой ценой, сделав меня своим орудием?!

– На этот вопрос я не могу тебе ответить. У каждого свой путь. Попробуй отыскать в своей душе ответы на эти вопросы. Они там. Надо только суметь их услышать.

– Знаете, батюшка, мне кажется, все это бесполезная трата времени. Может, Бог просто не хочет слушать меня. А может – Его просто нет. Может быть, Андрея осенила внезапная догадка, подсказанная разумом, а он принял ее за откровение Божье. И Бог не сумел уберечь его. Где же Его сила и справедливость?!

– Толя, не надо так. – Голос Виктории был мягким и печальным. – В тебе сейчас говорят эмоции. Не нужно торопиться с выводами. Я думаю, нам надо остаться здесь на день-другой. И мы найдем решение. К тому же, я чувствовала, я слышала голос Девы Марии. Она сказала, что ты найдешь ответ. Не сейчас, но очень скоро. Просто надо верить.

– Извини, но я не могу "просто верить", и не могу ждать! Ждать, пока что-нибудь случится со мной или с тобой! Я поступлю так, как подсказывает мне сердце. Не буду предаваться молитвам, ожидая, когда же и на меня снизойдет озарение. Буду действовать.

– Хорошо. Ты мужчина и волен принимать любое решение. Что же ты будешь делать?

– Первым делом я хочу встретиться с человеком, который может помочь мне вернуть память. Он ученый, работает в НИИ психологии. Если это удастся, я буду понимать, на что способен, и уже тогда решу, что делать дальше.

– Вот видишь, все-таки какое-то решение ты принял. Значит, мы не зря сюда приехали.

– Вика, это решение никак не связано ни с церковью, ни с молитвой. Я думал об этом и раньше. Но ты права, приехали мы сюда не зря. Здесь ты будешь в безопасности. Если вы, отец Стефаний, не против...

– Мой дом всегда открыт для хороших людей, – подал голос отец Стефаний, внимательно слушавший их разговор. – Я думаю, Анатолий прав, дочь моя. Раз он решил действовать, значит, так велит ему сердце. Я же говорил, что у каждого свой путь. А вы, Виктория, можете отдохнуть, а потом, при желании, продолжить молитвы. Мне кажется, ваша душа более раскрыта для Господа, чем душа Анатолия.

Виктория вздохнула, произнесла неохотно:

– Ну, что ж, раз вы оба так думаете, то я согласна. Хотя и не скажу, что отпускаю тебя с легким сердцем. И не забывай звонить!

– Не забуду.

– А чем ты отсюда уедешь? На моей машине, без доверенности, до первого поста?

– Сюда ходят городские маршрутные такси, – сообщил священник.

– Ну вот, без проблем! Спасибо, отец Стефаний. Позаботьтесь, пожалуйста, о Виктории, и ее безопасности.

– Обещаю, Анатолий. В моем доме она будет под защитой Господа и под моей защитой.

 

* * *

 

Анатолий вышел из маршрутки у станции метро и нашел в мобильнике номер доцента Шилова.

– Здравствуйте, Петр Семенович. Это Анатолий Чирков, если помните такого.

– Здравствуйте, здравствуйте, Анатолий! Разумеется, помню и до сих пор пользуюсь вашей музыкой.

– Извините, я сразу к делу. У меня серьезная проблема, и вся надежда на вас.

– Даже так? М-м... Но я освобожусь только после обеда. Давайте часа в два. Кабинет тот же.

– Спасибо, Петр Семенович.

Толик посмотрел на часы. Начало одиннадцатого. Как убить время? Домой ехать не стоит – мало ли кто там может его поджидать. Эх, кошка осталась некормленной... Он подумал о кафе, расположенном неподалеку от шиловского НИИ, с огромным, в полстены, телевизором. По вечерам народ смотрел бокс или футбол, а по утрам, когда посетителей было мало, просто транслировался канал новостей.

Да, узнать новости было бы полезно. Наверняка, там будет еще что-нибудь о скандале вокруг "Джули". И кофе можно выпить. И чего-нибудь пожевать.

Толик спустился в метро и вскоре уже почти дремал под мерное покачивание полупустого вагона.

– Анатолий! – раздался рядом чей-то голос.

Сонно щурясь, Толик все никак не мог сообразить, кто этот пожилой усатый дядька в потертых джинсах, кепочке и с гитарным кофром в руках.

– Не узнаете? – спросил дядька и похлопал по футляру рукой.

Ну, конечно же! Это был уличный музыкант, для которого они с Андреем написали песню. Сейчас он почему-то показался Толику самым родным человеком в городе.

– Антон Николаевич! – возбужденно сказал он. – Присаживайтесь. – Чирков похлопал по сиденью рядом с собой. – Очень рад вас видеть.

– Я рад не меньше, поверьте! Как у вас дела? Как поживает ваш коллега? Так и работаете вместе?

– Дела, Антон Николаевич, откровенно говоря, отвратительные. Очень скверные дела у меня. А у Андрея и того хуже. Он умер вчера.

– Как умер? – Удивлению и огорчению старого музыканта не было предела. – Совсем ведь молодой парень! Жить бы, да жить. – От волнения у него даже усы задрожали и печально обвисли, а руки нервно теребили гитарный кофр.

– Точнее, он разбился на машине... И в этом есть моя вина... Если бы не я, он никуда бы не ездил, а сидел дома... – Толик и сам не понимал, почему вдруг так разоткровенничался с этим, в сущности, малознакомым человеком.

– Господи... – старик разволновался еще сильнее и на его глаза уже наворачивались слезы.

Толик и сам был на пределе. Ему отчаянно захотелось все рассказать этому старику. Как он рассказал сначала Андрею, а потом Вике. Поезд начал сбавлять ход. Чирков поднялся, потянул уже хлюпающего носом Николаевича за рукав и произнес срывающимся голосом:

– Идемте, выйдем на воздух. Я вам все расскажу.

Немногочисленные пассажиры с удивлением наблюдали, как молодой и старый мужчины, едва сдерживая слезы, покидают вагон.

 

* * *

 

Толик выложил Антону Николаевичу все, с самого начала и до конца. Старый музыкант слушал и курил одну за другой дешевые сигареты без фильтра.

Когда Анатолий закончил повествование описанием своей сегодняшней тщетной попытки достучаться до Бога – или до своего сердца, – Антон Николаевич произнес фразу, услышать которую Чирков никак не ожидал от старика, играющего в метро.

– Я знаю, кто может тебе помочь.

– Что?..

– Я знаю, кто может тебе помочь, – с неожиданной твердостью повторил старик. – Ты сейчас разбит, растерян, не знаешь, с какой стороны начать. Такое случалось и со мной, так что я знаю, о чем говорю. Послушай совета старого человека. Тебе нужен тот, кто может расставить все точки и определить, что же с тобой происходит. Человек, который разберется – мистика ли все это, новые научные разработки, которые кто-то использует в своих целях или же просто дьявольское стечение обстоятельств. Хотя в последнее я верю меньше всего. И такой человек есть. Я его знаю давно. А вот он не знает, что я играю в метро... Он не поставит под сомнение ни единого слова, сказанного тобой, и не посчитает тебя сумасшедшим. Он и ученый, и маг одновременно. Научные знания уживаются в нем с верой в сверхъестественное. Думаю, он не только заинтересуется твоей историей, но и поможет. Разберется во всем. Согласен с ним встретиться?

– Когда?

– Да, хоть сейчас. Если он дома.

Толик молча кивнул.

– Есть мобильник? Я бы прямо сейчас и позвонил.

Анатолий вновь кивнул и вытащил из кармана телефон.

– Вадим, здравствуй, это Антон, – сказал музыкант, набрав номер. – Моему очень хорошему другу нужна твоя помощь... Да, срочно... И тебе будет очень интересно, обещаю... Спасибо, дорогой! Приедет один, у меня что-то сердце расшалилось. А я загляну в другой раз... Спасибо, Вадим.

Он вернул Толику мобильник.

– Ну вот и все. Вадим Николаевич Зорин. Сейчас расскажу, как его найти. Это минимальное, чем я могу отплатить тебе за твою доброту. Песню вашу до сих пор исполняю...

Попрощавшись с музыкантом, Чирков позвонил Виктории.

– Как ты, милый? – спросила она. – Встретился с психологом?

– Пока нет, но договорился на два. А сейчас поеду на другую встречу. Не знаю, что из этого выйдет, но нарисовался еще один человек, совершенно случайно...

– Знаешь, я даже не удивлена. Я молилась и почувствовала, что все должно решиться. Мне обещала Дева Мария...

 

* * *

 

Вадим Николаевич Зорин жил в историческом центре города, сохранившем черты XIX века. Фасады трех- и четырехэтажных домов, превосходивших высотой современные пяти- и шестиэтажки, были добросовестно отреставрированы и выглядели совсем новыми, даже со своими архаичными атлантами и кариатидами. Чего нельзя было сказать о подъездах. Неповрежденными там остались лишь кованые чугунные перила. Стены с облупившейся краской, которая отпадала вместе со штукатуркой, серые потолки с многочисленными темными пятнами от спичек (любимая забава многих поколений подростков) и вытертыми каменными ступенями вкупе с засиженными мухами лампочками производили гнетущее впечатление. Анатолий быстро поднялся на третий этаж и надавил на звонок возле темно-вишневой двери.

Дверь ему открыл тучный мужчина лет пятидесяти с представительной бородой и прической вольного художника – стянутыми в хвост длинными волосами. Одет он был в шорты из обрезанных джинсов и просторную футболку, слегка помятую, но чистую. С круглого лица смотрели умные, спокойные и проницательные глаза.

– Анатолий? – спросил он.

– Да. Здравствуйте.

– Здравствуйте. Милости прошу. – Зорин отступил вглубь прихожей, давая гостю возможность войти. – Проходите вон туда, в комнату. Я сейчас кофейку...

В большой комнате царил хаос. Все пространство было завалено книгами, тетрадями, какими-то рукописями, иконами и другими предметами, вероятнее всего, ритуального и культового назначения. Это были разные фигурки из дерева и камня, посохи с резьбой, хрустальные и каменные пирамиды и пирамидки и еще Бог знает что. Ими были заставлены и завалены большой стол, кресла, журнальный столик, сервант, подоконник и диван. Вдоль всей стены тянулся высокий, явно сделанный на заказ, шкаф, полностью забитый книгами. Даже на полу, то тут, то там, встречались скопления литературы вперемешку с различными артефактами. Не было их только на массивной бронзовой люстре времен, наверное, еще первых хозяев.

Чирков принялся осторожно, чтобы ничего не помять и не сломать, освобождать для себя уголок дивана, перекладывая лежащие там словари китайского языка и хинди и стопки фотографий каких-то манускриптов с рисунками старинных авторов.

За этим занятием его и застал Вадим Николаевич, вернувшейся из кухни с подносом, на котором стояли две чашки кофе и пепельница.

– Нет–нет, Анатолий, так не пойдет! Давайте, я сейчас быстро расчищу кресла, а вы пока нате, подержите.

Кресла расчистились довольно быстро, поскольку занимавшие их вещи хозяин просто переложил на пол рядом. Потом освободился и журнальный столик, где чашки с кофе, наконец, обрели устойчивое положение рядом с пепельницей и пачкой "Marlboro".

– Закуривайте, – предложил Вадим Николаевич, почему-то нисколько не сомневаясь, что Чирков курит. – Пейте кофе и потихоньку рассказывайте.

– Моя история очень необычная... странная... Если сочтете меня сумасшедшим или фантазером, скажите сразу. Хорошо?

Вадим Николаевич дружелюбно улыбнулся и закурил.

– Знаете, Анатоль, – он назвал Чиркова на французский манер, как аристократ прежних времен, – за свою жизнь мне приходилось видеть, слышать и узнавать столько необычного и странного, что я уже давно отбросил весь свой скепсис. Просто излагайте мне факты. Главное – не упускайте мелочей и того, что вам самому кажется лишь вашими сомнительными домыслами. Иногда это бывает важнее фактов.

И Толик в очередной раз начал рассказывать свою историю.

Когда он закончил, Зорин начал задавать вопросы. Этот бородач в джинсовых шортах и мятой майке вытягивал из него все подробности со скрупулезностью следователя и любопытством первооткрывателя. Самый большой интерес у него вызвало не описание виртуальных приключений Анатолия, и даже не то, что делали со слушателями звуковые коды, а разговор Чиркова с Кириченко на крыше "Антверпена". Он попросил Анатолия как можно лучше вспомнить все детали, а потом задал еще один вопрос:

– Вы не заметили там никаких символов, которые можно трактовать как религиозные или ритуальные? Ну, там, кресты, свастика, иероглифы, что-то еще – вокруг, в одежде Кириченко, на лавочках или даже в бассейне?

– Н-нет, – подумав, ответил Чирков. – Ничего такого не припомню. Не было там ни крестов, ни иероглифов...

Вадим Николаевич с минуту молчал, напряженно размышляя о чем-то.

– Ну что ж... – начал он наконец. – Насколько я могу судить, Анатоль, дела обстоят очень серьезно. Вы даже себе не представляете, насколько серьезно. Речь может идти о глобальных переменах, которые коснутся не только вас и ваших знакомых. Я, конечно, не уверен на все сто, но из того, что услышал, могу сделать вывод, что противник сильный. Сейчас я расскажу вам о некоторых... назовем их "сущностями". И тогда вы поймете, что происходит.

– Очень хотелось бы понять...

– Вы никогда не задумывались о том, почему в мире такое множество религий? Почему приверженцам одной веры она кажется единственно правильной и их боги или духи являются для них реально существующими и влияют, по их мнению, на всю окружающую действительность, а человеку, поклоняющемуся другому божеству, те же боги представляются лишь выдумкой, ложным учением или происками противников почитаемого ими бога? Причем никакие доказательства и примеры их убедить не могут. У них есть свои доказательства и примеры реальности и могущества их божества из собственной жизни и жизни единоверцев. Вообще же, большинство людей сходится в одном: что-то или кто-то управляет нашей жизнью, вершит судьбы стран, народов и отдельных личностей, помогает, спасает и наказывает.

– В психике каждого из нас, – продолжал Зорин, -известнейший психолог Карл Густав Юнг выделял особую сферу, принадлежащую так называемому "коллективному бессознательному". Речь идет о своего рода канале, обеспечивающем более или менее свободный доступ разума индивидуума к таинственным пластам общего для всех людей КОЛЛЕКТИВНОГО БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО КОНТИНУУМА, который связывает нас всех друг с другом и позволяет реально, а не метафорически, ощущать единство и целостность сообщества – семьи, племени, народа, человечества. Любой из нас постоянно погружен в Единый Океан Организованной Психоэнергии, связывающий между собой все отдельные человеческие – и не только человеческие – индивидуальности, и содержащий их в себе самом. Некоторые называют это еще Единым Энергоинформационным Полем.

Этот Единый Океан Силы и Могущества практически нами не осознается, однако это не мешает ему существовать в тех или иных, косвенно выплывающих на поверхность человеческой жизни, формах: в снах, мифах, творческих озарениях и творениях мастеров. Мало кто пытался вообразить себе этот океан, весь этот пласт Самосознающего Бытия, с которого управляется и наша земная бренная жизнь.

Откуда берут начало наши суеверия и приметы? Вы никогда не замечали, Анатоль, что многие специалисты порой откровенно суеверны, что не мешает им эффективнее других решать проблемы? Никакого "мракобесия" тут нет. Просто приметы и событийные знаки действительно помогают им предвидеть развитие ситуации и, получив предупреждение, вовремя внести коррективы. Особенно это касается людей, чья работа связана с риском – саперов, каскадеров, разведчиков, гонщиков, летчиков-испытателей. Человек обращает внимание на подсказки, и потому может избежать опасности. И, заметьте, у каждого из них свой набор примет, свой ангел–хранитель, так или иначе связанный с их мировоззрением, верой и личным опытом. Кто дает эти подсказки?

Вот мы и подошли к самому главному: к тем силам, которые помогают или мешают людям, но так или иначе управляют их жизнью. Все языческие божества, духи–помощники, души предков, Незримое Воинство, Небесная Церковь – за всеми этими ярлыками стоит один и тот же модельный конструкт, называемый специалистами "объединением", "целокупностью", "тонким организмом коллективности", "матрицей сопричастности". А по-другому – "Эгрегором".

Концепция Эгрегоров предполагает управление жизненными событиями со стороны этой незримой, но разумной надсистемы, существующей в проникающем сквозь мир вещей, пронизывающем всех нас, невидимом, так называемом Тонком мире. Не то компьютер, не то Бог... Представьте себе некий конгломерат психических излучений людей, мыслящих сходными образом на одну и ту же тему. Резонанс подобных мысленных энергий как бы притягивает их друг к другу, и со временем создается могучая психоэнергосистема, способная к самостоятельному существованию и активно влияющая на земную жизнь своих же собственных создателей. Говоря техническим языком, Эгрегоры представляют собой "операционные системы единого компьютерного организма планетарной психосферы". В биологии это можно сравнить с организмом, составленным из отдельных клеточек, живых и согласующих свою жизнедеятельность – они разные, но дополняют друг друга. Организм этот включает в себя как глобальные координационные и информационные структуры, так и всю совокупность связанных с ними материально–вещественных носителей, то есть людей и вещей, которые, по большому счету, тоже являются уплотненными кристаллами телесного вещества самого Эгрегора.

Объять человеческой мыслью и представлением этот психоэнергетический сверхорганизм не так легко. Мозг же самого человека представляет собой в этом случае приемо-передающее устройство, позволяющее войти в контакт, передать или получить необходимое у определенного Эгрегора. Конечно, при соблюдении ряда условий. Вы все улавливаете, Анатоль?

– В принципе, да... Во всяком случае, пытаюсь.

Вадим Николаевич выудил из пачки очередную сигарету и, уже пуская дым, вновь принялся просвещать Чиркова:

– Эгрегоры, как правило, возникают над большими коллективами: племенами, государствами, некоторыми партиями и религиозными обществами. Если коллективности враждуют между собой в физическом плане, то есть в реальной жизни, то их Эгрегоры сражаются в плане астральном, в том самом Тонком мире. В общем, в борьбе участвует весь организм в целом, всеми своими клеточками.

Душа же, или психическая энергия уничтоженных физически, убитых приверженцев Эгрегора усиливает его в астральном плане. Это не удивительно, поскольку в момент смерти высвобождается сразу вся психическая энергия, которая при жизни выделяется лишь порциями. Пример такого усиления – гонения на адептов раннего христианства, которое завершилось торжеством Эгрегора христианства. То же самое можно сказать и об Эгрегоре ислама.

Эгрегоры, Анатоль, питаются человеческими эмоциями и мыслями. Чем больше людей думают на одну тему, устанавливая связь с определенным Эгрегором, тем больше энергии он получает, становясь все сильнее и сильнее. Окрепнув, он может начать сам управлять процессом своей подпитки, направляя своих приверженцев, и даже посторонних, в нужную сторону, являя различные "чудеса" и помогая тем, кто истово просит его помощи. Тех же, кто верил, но нарушил правила веры, Эгрегор может и наказать, поскольку эмоциональная и мысленная связь с отступником не прерывается. Ведь тот все равно подсознательно опасается наказания за нарушение заповедей. Любое божество тем сильнее, чем больше приверженцев его культа и чем убежденнее их вера в него.

Вершиной же силы и могущества любого Эгрегора является его материализация, когда его энергия либо овладевает каким-нибудь материальным объектом – человеком, животным, водой или воздухом, огнем, камнем, – либо просто превращается в материальное тело. И, как правило, материальный облик Эгрегора полностью или почти совпадает с представлениями верующих в него.

Вот и разгадка многобожия, Анатоль. Всех богов, являвшихся миру за время существования цивилизации, и перечислить невозможно. Сколько культур было на земле, столько и богов. Люди сами создают своих богов, чтобы поклоняться им. А когда кончается вера и прекращается энергетическая подпитка Эгрегора, он слабеет и постепенно исчезает сам по себе. Куда делись некогда могучие и кровожадные боги древности? Зевс, Посейдон, Один, Кетцалькоатль, Осирис... Их помнит только история, но в них перестали верить. Получше обстоят дела у Иеговы, Христа, Будды, Кришны, Аллаха. Еще очень много адептов отдают им свою энергию. Но почему-то чудес в последнее время происходит все меньше и меньше. Современному католику или просвещенному приверженцу ислама легче поверить в инопланетян или магнитные аномалии, чем в то, что их Небесные Отцы вдруг явятся среди нас во плоти. Растет число атеистов, как явных, так и скрытых, которые лишь формально принадлежат к той или иной вере. Рано или поздно, это приведет к ослаблению или даже гибели некоторых Эгрегоров. А им, как сущностям мыслящим, этого, безусловно, не хочется. Они стараются выжить любыми способами, не считаясь при этом с потерей какой-то части своих клеток – людских жизней. Тем более, если даже один человек "умирает за веру", Эгрегор усиливается больше, чем от постоянных мыслей сотни своих приверженцев.

Для наглядности приведу примеры образования Эгрегоров в нашей реальной жизни. Возьмем приметы. Вполне разумный, образованный молодой человек мечтает преуспеть в чем-либо. Это могут быть любовные похождения, спорт, бизнес, рыбалка, экзамены... Приятель советует ему обзавестись "счастливым талисманом", который, несомненно, принесет ему удачу. И вот, обладатель безделушки, пусть до конца и не веря в ее магические свойства, начинает подспудно надеяться, что она – или соблюдение ритуала – принесет ему удачу. И, поскольку уже само это желание сопровождается регулярным выбросом энергии, помогающей успешному свершению желаемого события, то оно, как правило, происходит. И вот тут-то и начинается настоящая вера и поклонение фетишу. Везунчик делится опытом с друзьями, те пробуют, и у большинства получается. И все! Готово! От совокупности выделяемых энергий и мыслей рождается Эгрегор "тринадцатого числа", "счастливого поплавка", "полного ведра", или фраза "Ни пуха!" с определенным ответом. Плевки через плечо, булавки от сглаза, черные кошки... Все это олицетворяет собой тот или иной Эгрегор. Понятно?

– Понятно-то понятно, – ответил Чирков. – Но способны ли все эти Эгрегоры на столь мощное воздействие, какое я видел?

– Терпение, Анатоль. Вот вам другой пример. В седьмом веке нашей эры простому сорокалетнему пастуху Мухаммеду начали являться видения, которые он принял за архангелов Господних. Видения были очень реальными, а Мухаммед слыл человеком честным и был уважаем соседями и друзьями, поэтому нашлись люди – сначала из его клана, а затем и из соседних, – которые безоговорочно ему поверили. Эта вера спасла пастуха от смерти, когда его учение натолкнулось на яростное противодействие арабов-язычников. И хотя ему пришлось бежать со своими адептами из родного города Мекки в Медину, его учение нашло и там много приверженцев. Эгрегор ислама усиливался с каждым днем, подпитываемый фанатичной верой первых мусульман. Очень скоро его силы уже хватало на демонстрацию своего могущества, он являл пастве чудесные видения и дарил победы в битвах с врагами новой веры, зачастую численно в несколько раз превосходящих "воинов Аллаха". Прошло каких-нибудь три-четыре десятилетия – и под ударами могучей исламской армии пали все царства Ближнего Востока, Северной и Восточной Африки, Средней Азии, Южной и Юго-Западной Европы. И, конечно, ислам распространился бы по всему Старому Свету: где проповедями, а скорее огнем и мечом, если бы не столкнулся с окрепшим христианством, Эгрегор которого поглотил к тому времени языческие религии Западной и Северной Европы, включая и всех славянских божеств. После столетий кровопролитных войн было обретено хрупкое равновесие, нарушаемое постоянно и с переменным успехом то одной, то другой стороной. Эгрегоры ислама, христианства и буддизма по сей день остаются самыми мощными в нашем мире. И их энергии, отданной сотнями миллионов верующих во время молитв, намазов и медитаций с лихвой хватает для периодического явления чудес, волшебных исцелений и наказания грешников. И то, что еще до сих пор не наступило Второе Пришествие, то есть материализация кого-то из этих великих богов или их пророков, объясняется именно противодействием их друг другу.

– И получается, – заметил Толик, – что если один из существующих ныне достаточно сильных Эгрегоров сумеет донести до большого количества людей посредством, например, музыки, факт своего реального существования, то...

– ...то этот Эгрегор, эта мыслеформа получит небывалую энергетическую подпитку. Если представить, что это будет два или больше миллиарда человек, то мы получим божество, которое в один момент уберет своих конкурентов, ну, скажем, материализовавшись где-нибудь в Ватикане, Мекке, Нью–Йорке, Москве или Тибете.

– И что же будет дальше?

– А дальше все зависит от того, какой Эгрегор рвется к власти и какие у него конечные цели. Хотя, я думаю, конечная цель у них всех одна – существовать как можно дольше в отсутствие соперников и имея постоянную мощнейшую питательную среду в виде разумной жизни целой планеты. Включая, наверное, и высших представителей животного мира, способных элементарно мыслить. А начнется все, конечно, с небывалого по силе социального взрыва. Человечеству, получившему реального, зримого, материального и могучего бога перестанут быть нужными существующие институты власти. В один момент падут светские правительства многих стран, а их место займут религиозные подвижники Единого Эгрегора. Наверное, перестанут быть нужны силовые структуры и органы правопорядка, и многое-многое другое из того, что выдумал человек для облегчения жизни и системы распределения благ. Теперь этим будет заниматься новый Всевышний, и я уверен, даже более действенно, чем все существующие сегодня правительства вместе взятые. Сил у него будет достаточно. Другой вопрос: как добр он будет к людям и планете? Будет ли ему достаточно безграничной веры, молитв и восхвалений, или вновь запылают жертвенные костры и начнутся кровавые подношения? К сожалению, знать это наверняка мы не можем. Даже если определим того, кто именно так рвется к власти, используя даже не отцов церкви, а просто могущественных людей, которые сумели заполучить в свои руки самое сильное в их сегодняшней битве оружие. Вас, Анатоль, вместе с вашими способностями.

– И что же, я не смогу ничего сделать? Я – простая марионетка?

Вадим Николаевич перевел взгляд на окно и надолго задумался. Толик еле выдержал эту паузу.

– Честно говоря, Анатоль, не знаю... Мы имеем дело с очень мощными силами. В разное время они сметали с лица земли целые государства и даже цивилизации, или наоборот – продвигали вперед их развитие. Это по-настоящему могучие силы, сопоставимые разве что с силами природы. И все, что происходило и происходит с вами, случилось не в одночасье, а наверняка продумывалось годами, если не столетиями. Нужно четко представлять время, людей и события на данном отрезке истории. Знать расстановку сил. Некоторые факторы под силу создать искусственно, но не все. Даже для могущественного Эгрегора. То, что из великого множества людей выбрали именно вас, говорит о том, что вы, Анатоль, наиболее соответствуете Замыслу набором своих личных качеств. И, надо полагать, все то, что казалось вам случайным, на самом деле было точно рассчитанными этапами.

– Что, вся моя жизнь?

– Ну, конечно, не вся! Но вот ключевые события: знакомство с Меером, то, что его выбор пал на вас, вмешательство Кравцова – возможно. Ведь дальше все было как? Взрыв – больница – знакомство с Трошкиным – первая мелодия – "Сигма" – Гальперина – "Антверпен" – Кириченко. И вот, наконец, цепочка почти завершена – перед вами поставлена конкретная задача.

– А вдруг я взбрыкну? Передумаю? Откажусь? Покончу с собой, в конце концов?! Как, интересно, Они или Он могли все это учесть? Ведь даже я сам сейчас не знаю, что делать дальше!

– Но, возможно, это знает кто-то другой? Может быть, все флажки на этой охоте уже расставлены и ведут вас туда, куда вас нужно привести? Может быть, даже я являюсь, сам того не ведая, лишь одним из таких флажков? К сожалению, знать этого мы не можем. Как не можем знать, будет ли благом или злом, если вы перестанете сопротивляться и дадите им ту музыку, которую от вас хотят получить. Слишком много неизвестных в этом уравнении. А вы, Анатоль, хоть и ключевая фигура в этой шахматной партии, но все–таки не гроссмейстер. Потому что гроссмейстер – один из тех, наверху. Так что принять-то вы можете любое решение – вот только не факт, что это будет именно Ваше Личное Решение. Даже противодействуя этой силе, вы можете всего лишь выполнять ее желание, или желание такой же силы, но конкурирующей. Единственное, что вам остается – это выбрать один из двух вариантов: самоустраниться или продолжить игру.

Между прочим, фокус с вашей кровью на подписи – это не просто фокус. Имея в распоряжении вашу кровь, Анатоль, то есть вашу частицу, им гораздо легче передавать или внушать вам нужные мысли или навести нужные видения. Ну, и, возможно, если в этом возникнет необходимость, просто нейтрализовать вас – вывести из игры. Ваш шеф там, на крыше, не зря запускал руку в папку, где лежал контракт. Он касался пятна вашей крови на бумаге. Дотронулся – и пожалуйста! Враз отпустило похмелье. И еще раз, когда им нужно было явить вам то, что вы увидели, и дать почувствовать то, что вы почувствовали. Ваша кровь – это проводник, доступ в ваши мысли, а может быть и в вашу волю.

Вадим Николаевич развел руками:

– Больше мне сказать вам нечего, Анатоль. Звоните, если что, я дам вам свой номер. Растолкую. А я, пожалуй, начну приводить в порядок все дела. И готовиться к неизбежному. Хотя, на самом деле неизвестно, будет ли все так уж плохо. Но в любом случае, когда начнутся социальные катаклизмы, я хотел бы находиться подальше от них, да и от цивилизации вообще. Где-нибудь в охотничьей избушке, в тайге. Подальше от нового Мессии. Единственное, чем смогу вам помочь, так это определить, какой именно Эгрегор вас прижал. Но только если получу от вас хоть какую-то информацию. Ищите символ, Анатоль, или какой-нибудь отличительный признак этой мыслесформы. Если найдете – сразу поставьте меня в известность. Может, еще удастся побороться...

Выйдя от Зорина, Анатолий сразу же позвонил Виктории.

– Вика, многое прояснилось. Но по телефону это долго... Молись почаще Деве Марии и Господу. Андрей был прав – это тоже помогает. Раз твое сердце открыто для них, обращайся к ним почаще. Что там у тебя на фирме?

– Не знаю. И, как ни странно, не имею пока ни малейшего желания. Главная проблема не там, Толя. Если мы разберемся с Кириченко, остальное решится само собой.

– Тебе об этом тоже было сказано, когда ты молилась?

– Нет, смогла и сама догадаться.

– Пожелай мне удачи, Викуля. Да еще не сойти с ума. Я за сутки я узнал столько, что хватило бы и на год. Боюсь, голова может не выдержать.

– Толя, я в тебя верю. Очень верю! Пусть удача будет с тобой...

– До встречи...

 

* * *

 

Анатолий не стал посвящать доцента Шилова в свою головокружительную историю. Сказал лишь, что получил по голове в собственном подъезде и теперь не может вспомнить кое-что очень важное. А врачи только разводят руками.

– Боже, что делается?! – воскликнул доцент. – И как бороться с этим хулиганьем?.. Разумеется, я постараюсь вам помочь! Прямо сейчас и начнем. Правда, хочу сразу предупредить: шансов, что память к вам вернется – пятьдесят на пятьдесят.

– Но не ноль же...

Петр Семенович предложил Чиркову лечь на кушетку, опустил жалюзи и в комнате стало почти темно. Сам же он сел в кресло, стоящее у изголовья кушетки.

– Закройте глаза, – услышал Толик его спокойный голос. – Расслабьтесь.

Видно было, что эту процедуру он проделывал не в первый раз. Толик послушно закрыл глаза и представил, что он лежит на пляже.

– Вы спокойны и расслаблены. Вам удобно и тепло. Вы ощущаете, как расслабляется каждая мышца, как тяжелеют ваши веки. Вам очень хочется спать. Дыхание ровное и спокойное. Все хорошо, и вас ничего не беспокоит. Вы засыпаете, засыпаете...

Благодаря ли способностям и опыту Петра Семеновича, а может усталости и предшествующей почти бессонной ночи, но отключился Толик почти моментально.

Ему снилось утро эксперимента. Виновато улыбающийся Меер наливает себе коньяк. Пьет его залпом, как воду, без закуски. Прячет бутылку в стол. Потом они идут в аппаратную, где молчаливый Степаныч привычно закрепляет на нем обручи с проводами. Доктор дает последние наставления, зачем-то неумело крестит и кладет возле его головы маленькую иконку. В сгущающейся темноте он снова видит печальное лицо Иисуса, затем и оно растворяется во мраке...

Потом к нему пришли звуки...

...Чирков постепенно приходил в себя. Утраченные ранее и только что обретенные вновь воспоминания еще путались с воспоминаниями более поздними. Теснили их, не находя сразу своей ячейки в памяти. Но через несколько минут, в течение которых он продолжал лежать с закрытыми глазами, хронология событий была приведена в порядок.

Только сейчас он смог по-настоящему осознать ту огромную, величественную тайну, обладателем которой являлся. Да, в его руках были ключи от миллиардов сердец и умов человеческих. Пользуясь этими ключами, он мог впустить в душу планеты любые чувства, мысли, желания. Любую волю. Именно поэтому он и его музыка были так важны Кириченко и тому, кто стоял за ним.

Выходило, что он, Анатолий Чирков, – единственный в мире, кто может помочь материализации того Бога, того Эгрегора, которому поклоняется Кириченко. И которому до самой своей смерти поклонялся Кравцов. И еще неизвестно, сколько человек, преданно служащих ему, рассеяно по всему миру. Но, видимо, слуг этих еще недостаточно много, чтобы их господин смог явиться "во плоти", став Единым и Всемогущим Повелителем Земли.

Толик вспомнил его музыку. Какой красивой и величественной была она в первый раз, и какой ужасной и безжизненной казалась теперь. Хотя, конечно, жизнь в ней была. Но какая?! Он внезапно понял, что именно напоминает ему этот монотонный ритм, пронизывающий симфонию от начала до конца, ритм, сразу показавшийся ему знакомым. Теперь, когда Чирков вспомнил все, он мог сравнивать и проводить аналогии.

Наиболее сходным с этой музыкой было звучание единого организма муравейников и термитников. Сотни тысяч маленьких организмов, каждый из которых выполняет свою функцию и счастлив этим... Они не страдают, не радуются, не ропщут и не бунтуют. Рабочие муравьи – созидают и добывают пищу, солдаты – воюют с чужаками, трутни – хранят генофонд, а в центре всего – царица-матка. Огромных, по сравнению с остальными обитателями муравейника, размеров, совсем не похожая на них, напоминающая личинку. Она управляет всей жизнью муравейника посредством вырабатываемых ею пахучих веществ и телепатии. И под ее властью организм муравейника функционирует как часы.

Представив себе на миг, что и сущность, которой поклоняется Кириченко и ему подобные, может выглядеть как эта отвратительная муравьиная матка, Толик содрогнулся от отвращения. И тут же услышал голос Шилова:

– Ну, как, Анатолий, получилось? Вы вспомнили?

– Да, вспомнил! Спасибо вам огромное, Петр Семенович. Я ваш должник...

Внезапно ему в голову пришла еще одна мысль.

– Петр Семенович, а вы можете еще раз ввести меня в транс? Мне позарез нужно вспомнить кое-какие детали вчерашнего утра. Понимаете, на детали я не обращал внимания, а это очень важно! Очень важно, Петр Семенович...

 

* * *

 

Зорин внимательно рассматривал рисунок, точнее, – набросок, сделанный Толиком на листе бумаги. Пересекающиеся линии, закрученные в спирали, сходясь к центру, образовывали водоворот, похожий на глаз какого-то причудливого зверя. Этот знак Чирков мельком увидел на внутренней стороне папки Кириченко, там, на крыше "Антверпена".

– Это очень напоминает Тилу, – наконец сказал Зорин.

– А что это такое?

– Тила – один из самых древних богов. Сведений о нем и его последователях сохранилось очень мало. Это божество силы, разума и порядка. Первое упоминание о нем найдено еще у древних шумеров. Позже – у вавилонян. Тила даже не бог в полном смысле этого понятия. Это скорее система восприятия мира. Система жизни: правил поведения и установок. Тила отвергал, как ненужное и вредное, все, что не было связано напрямую с жизненно необходимыми потребностями человека. Например, искусство, поэзию, философию. Его чтили воины и ремесленники, купцы и ростовщики, судьи и правители. Тила помогал им сделать выбор своей судьбы, привлечь удачу, путем избавления от ненужных пристрастий. Вредными считались любые проявления жалости, доброты, духовных исканий и страстей человеческих. В общем, всего того, что способствовало хаосу и беспорядку. Тем, кто чтил Тилу, жил по его законам, руководствовался не порывами души, а лишь целесообразностью, он помогал достичь власти, богатства, положения в обществе, неуязвимости и бесстрастия в битвах, удачливости. Тилиты старались построить общество, главными устоями которого были бы научные знания, жесткая иерархия и распределение ролей. Целесообразность, то есть практическая, материальная польза любого произведенного человеком действия, объединение всех живущих в единую "семью", где каждый занимается своим делом для блага общества... Первой попыткой создания новой модели мира и переустройства общества было возведение Вавилонской башни. Вероятно, приверженцы Тилы сумели тогда объединить для этой цели достаточно много людей. Хотя ни в одном из дошедших до нас источников, упоминающих о Вавилонской башне, не говорится о роли тилитов в ее строительстве. Но у меня свои источники... – Зорин загадочно взглянул на Анатолия. – Сами же тилиты считают это строение чуть ли не самым большим своим достижением. И они во многом правы. Ведь по легенде, это было небывалое для того времени сооружение. Оно соединило в себе гениальные инженерные решения и сложный труд тысяч и тысяч строителей. Все были настолько объединены идеей построения башни, что даже "говорили на одном языке". И поскольку одним из столпов мировоззрения тилитов была целесообразность, то есть практическая полезность любого труда, я думаю, что это сооружение было задумано вовсе не для удовлетворения человеческого тщеславия и гордыни, как представляет это Библия и другие известные источники. Скорее всего, грандиозное сооружение должно было выполнять роль аккумулятора и усилителя психоэнергии верующих, что вело бы к распространению влияния идей тилитов на всю планету. В немногих сохранившихся до нашего времени носителях информации – на ранних этапах истории это были клинописные глиняные таблички, на более поздних свитки – говорится, что по завершении строительства башни должно было настать Новое Время. Время Тилы. Время единства и порядка.

– Но из этой затеи ничего не вышло, – подал голос Анатолий. – Вавилонская башня была разрушена Богом еще до того, как ее сумели достроить. А Господь перемешал языки народов, чтобы строители перестали понимать друг друга. Что же произошло?

– Достоверно это мы уже узнать не сможем. Смею лишь предположить, что противоборствующие Тиле Эгрегоры, его конкуренты, поняв, какая опасность им угрожает, в какой-то момент сумели объединиться или договориться, чтобы совместными усилиями ослабить своего главного противника. Переосмыслив главный факт происходящего – то, что боги перемешали языки людей, лишая их возможности продолжать совместную работу, – можно догадаться, что речь идет вовсе не о лингвистическом факторе, а о понятии "общей цели". Как говорят человеку, которым движут мотивы, неприемлемые для его собеседника? "Мы говорим на разных языках". Ясно, что речь идет просто о разных целях. О разной шкале ценностей. Воздействуя на людей, занятых общим делом, другие Эгрегоры смогли разуверить их в нужности этого проекта. Человек, посвятивший многие годы делу, казавшемуся ему "делом всей его жизни", вдруг понимает, что он просто попусту терял время. Так перестало существовать единое сообщество и общая цель.

А потом Тила жестоко наказал многих отступников. Он вообще всегда считал предательство одним из самых тяжелых прегрешений. Вавилонское царство пало под натиском ассирийских армий. Но те, кто сохранил верность Тиле, уцелели и даже смогли занять видные места при новых правителях. Тилиты никогда не выделялись своей принадлежностью. У них не было идолов, храмов и ритуальных сборищ. Я уже говорил, что Тила – это больше образ мышления и жизни. Внешне тилиты вели себя так же, как и большинство других людей. Они приспосабливались к господствующей религии, занимались политикой, становились военачальниками, правителями. Они создавали законы, совершали открытия, накапливали огромные состояния. Некоторые становились видными деятелями других религий, втайне продолжая повиноваться лишь Тиле, меняя приоритеты культов и верований. Несомненно, тилитами были многие папы римские. И именно поэтому вся средневековая европейская история – это история кровопролитных войн, крестовых походов, захвата новых территорий. Ведь христианство изначально было самой веротерпимой и самой миролюбивой религией. Почему же оно изменило своей идее? Все дело во влиянии Тилы. В итоге, к нашему времени оно раскололось на католицизм, православие, лютеранство и множество более мелких течений. Количество существующих ныне сект и сосчитать трудно. Эти расколы очень ослабили Эгрегор христианства. То же можно сказать и об исламе. Хотя мусульманский мир оказался более стойким в своей изначальной вере. Зато сейчас пришло время, когда приверженцев Аллаха стараются уничтожить физически. Видимо, сегодня ислам – единственная вера, способная полноценно противостоять Тиле.

– Но почему о тилитах совсем не слышно? Почему о них ничего не говорилось раньше и не говорится сейчас?

– Понимаете, Анатоль, – Вадим Николаевич задумчиво потеребил бороду, – тилиты не зря на первое место всегда ставили разум, логику и целесообразность. В распоряжении Тилы во все времена находились лучшие практические умы. Видимо, они хорошо усвоили выражение: "Самое лучшее оружие Дьявола – то, что он убедил большую часть человечества в том, что Дьявола не существует". Перефразируя его, можно сказать, что это и лучшее оружие Тилы. Оставаясь неизвестными и незримыми для остального мира, они смогли в своей диверсионной войне добиться лучших результатов, чем в открытом противостоянии. Незримому проще работать с ничего не подозревающими людьми. Легче заставить их поверить, будто они делают что-то по своей, а не по чужой воле. Действительно, сейчас почти никто не знает о тилитах – слишком мало сведений сохранилось. Но, по-видимому, пробил час, когда Тила готов снова выйти на мировую арену для того, чтобы уже в открытом бою повергнуть в прах конкурентов. И его последователей будет достаточно даже и без такого мощного оружия, как ваша музыка. Посмотри вокруг! Полмира увлечено культом здоровья, тела, культом обогащения и рационализма, карьеры и соответствия навязанным стандартам. Пусть пока они формально являются католиками, буддистами, мусульманами или даже атеистами. Но они уже сделали свои первые шаги в сторону Тилы, даже не подозревая о том. Человечество создает фантастические сюжеты о порабощении его электронным мозгом. Но людям не нужно выдумывать "Матрицу". Она уже существует, созданная их же мысленной энергией. И только и ждет своего часа, чтобы начать управлять своими создателями.

– Царица-матка в муравейнике...

– Именно! Да, новый мир, возможно, будет более всего походить на муравейник с безликими и тупо счастливыми исполнителями. И огромной маткой – Эгрегором. Материализовавшимся Тилой. И Вы, Анатоль, можете им эту задачу значительно упростить. То, на что ушли десятилетия – я имею в виду навязывание новых моральных ценностей, основанных на практическом материализме, который сводит на нет все накопленные веками культурные и духовные ценности, превращая людей духовных в обычных потребителей, – так вот, то, на что ушли десятилетия, с помощью созданных вами звуковых кодов, запущенных гулять по теле- и радиоэфирам, займет всего несколько дней. Это будет процесс ускоренной психологической перестройки, когда люди, как загипнотизированные, закрыв глаза и вытянув руки, пойдут к новой манящей жизни, где каждый будет счастлив отведенной ему ролью и перестанет терзаться бесполезными духовными исканиями, переживаниями и поисками самих себя.

– И что мне делать со всем этим? С этими знаниями, с моими возможностями? Что я могу сделать реально?

– Можно обратиться за помощью или, правильнее сказать, предложить помощь одному из конкурентов Тилы и возвеличить его. Вариантов множество. Пожалуйста, выбирайте, кто вам больше по душе. Но последствия любого такого выбора могут быть непредсказуемыми. Так или иначе, вы вручите этому избраннику ключи от мира. От миллиардов душ человеческих. И от вашей, в том числе.

– Значит, решение зависит полностью от меня... – пробормотал Толик. – Ну, что ж, видимо, настала пора, когда я сам должен сделать свой выбор.

– Да, именно так. – Зорин помолчал. – Хочу подарить вам одну книгу. Надеюсь, она поможет вам принять правильное решение.

Он встал, пробрался к шкафу и вернулся с книгой.

– Вот. Великий индийский мудрец Ошо, "За пределами просветления".

– Я, честно говоря, даже не знаю такого, – признался Чирков.

– Так прочитайте! И, пожалуйста, не ошибитесь в выборе, Анатоль...

 

* * *

 

– Значит, эта твоя музыка настраивает сознание человека на канал, идущий от Эгрегора Тилы... – задумчиво сказала Виктория. – И он станет воспринимать мир таким, каким покажет его этот Эгрегор.

– Да, – подтвердил Анатолий. – А теперь я вспомнил звуковые коды для подключения к любому Эгрегору.

Они сидели на просторной кухне отца Стефания. Пили чай со смородиновыми веточками и ели горячие сдобные булочки, только что испеченные хозяйкой. Сам батюшка был в церкви. Это он предложил им остаться на ночь у него в доме.

– Но неужели, чтобы победить Тилу или хотя бы избавиться от его преследования, нужно отдать себя в руки другого Эгрегора?! И не только себя, а и всех живущих на земле!

– А что поделаешь, Викуля? – устало сказал Толик. – Свобода наша состоит только в выборе хозяина... Не хочу сейчас об этом думать... Хочу спать...

– Пойдем, там уже постелено.

Засыпая, Анатолий чувствовал руку Виктории, гладившую его волосы подобно летнему теплому ветерку.

...Он проснулся от какого-то негромкого звука. Открыл глаза и увидел Вику, сидящую рядом с ним на кровати. Она читала при свете лампы, стоящей на тумбочке у изголовья. Звук, который его разбудил, был шелестом переворачиваемых страниц.

– Который час?

Вика подняла голову от книги, посмотрела на настенные часы, потом на Анатолия, улыбнулась и погладила его по щеке:

– Полвторого ночи. Спи...

– А ты почему не спишь?

– Не хочется. Выспалась днем... Вот, читаю твою книгу.

– Ну и как? О чем там?

– О мире. О душе. О восприятии реальности. О Боге и поисках своего "я". А еще о трудностях, подстерегающих каждого, кто ищет себя в Боге или Бога в себе. Вот, послушай, – она вновь зашелестела страницами. – "Нелогичная для ума, но сверхлогичная для тех, кто понимает мир, мистика окружает нас. Нам только необходимо иметь правильное восприятие, нам нужны ясные глаза, не обремененные знаниями, невинные и невесомые. Нам нужны крылья любви, а не логика. Логика тянет нас вниз, она подчиняется гравитации. Любовь же уносит нас к звездам. Освободите в себе мистика, и вы найдете все, что стоит найти".

– Красиво... Но как применить это к нам? Мое восприятие мира менялось уже несколько раз только за последние сутки. А чтобы иметь, как там написано, ясные, не обремененные знаниями, невинные и невесомые глаза, мне нужно опять все забыть.

– Хочешь, я еще кое-что прочитаю?

– Давай...

– "Имеет ли Бог много разновидностей? Относится ли Бог, которому поклоняется индус, к одному типу, а Бог, которому поклоняется мусульманин – к другому? Фактически, Бог – это То-Что-Есть. В мечети он существует настолько же, насколько и в храме. Он существует настолько же в святотатственных местах, как и местах поклонения". А вот еще... "Проблема в том, что если мы начнем верить, что одна и та же божественность существует в каждом из нас, это нанесет тяжелый удар по "богопроизводящей" индустрии. Поэтому, чтобы это предотвратить, мы продолжаем навязывать себе соответствующих богов. Если индуист посмотрит на цветок, он спроецирует на него своего бога, увидит в нем своего бога, тогда как христианин будет проецировать, визуализировать своего бога".

Чирков приподнялся на локте:

– Примерно так же мне и Зорин говорил. А ну-ка, что там еще?

– Сейчас... Вот: "Это так странно. Мы определяем, каким должен быть НАШ БОГ. Но именно так всегда и было. То, что мы всегда отождествляли как "Бога", было продуктом наших собственных описаний. Пока этот сделанный человеком бог стоит на дороге, мы не сможем узнать того Бога, который не определен нами. Мы никогда не сможем узнать того, КТО ОПРЕДЕЛЯЕТ НАС. А потому нам нужно избавиться от сделанного человеком бога, если мы хотим узнать того Бога, который есть..."

– Постой! – прервал ее Толик. – Если верить этому мудрецу, то получается, что высшие силы не ограничиваются одними Эгрегорами. И жизнь подчиняется не только созданным Эгрегорами правилам, поскольку они сами вторичны. Сами созданы людьми! И есть то, что создало всех нас. Сила, которая существовала задолго до того, как возник первый искусственный Эгрегор. Она существовала всегда, и все мы творения ее, а не наоборот! Тогда почему Вадим Николаевич ни словом не обмолвился об этом? Мир в его описании управляется лишь созданными самим человеком сущностями, а о том, что существует еще и Бог-творец, он не говорил...

– Может быть, он не верит в это. Может, действует по чьей-то подсказке. А, может, считает, что ты сам должен найти ответ на этот вопрос. Решение, найденное лично, всегда ценится более высоко, чем подсказанное кем-то.

– Викуля, да ты у меня просто умница! Значит, нам следует найти Первоисточник всего, установить с ним связь и считать его звуковой код! Его музыку! Вопрос только, как его услышать? И как определить, что это именно Творец, а не очередной продукт мыследеятельности группы людей, претендующих на лидерство?

– Есть у меня одна мысль... – медленно, вдумчиво сказала Виктория. – Вот, смотри... С давних времен на земле периодически появлялись различные пророки. Но разве много среди них было таких, кто провозглашал себя живым Богом? Нет. Они просто несли человечеству Слово Божье. Они были посланцами, глашатаями воли Господней. И Христос, и Мухаммед, и Будда... Все они старались лишь дать людям свое учение. Но никто не требовал поклонения себе лично. Тебе не кажется, что Единый Бог-Творец время от времени выбирал самых достойных, на его взгляд, людей, для того, чтобы они могли рассказать о нем остальным? И они со своей миссией справлялись. А вот уже их последователи, раньше или позже, начинали искажать истинный смысл их учения, приспосабливать к новым временам или личным интересам. Тогда возникали Эгрегоры. И постепенно забирали власть себе. И уже можно было проливать кровь "за освобождение Гроба Господня" в крестовых походах, обогащаясь при этом. Или начинать "джихад" против "неверных", захватывая при этом их земли и продавая самих "неверных", как рабов, на невольничьих рынках. И забывались заповедь "не убий" и золотое правило "не желай другим того, чего не желаешь себе"... Я просто уверена, Толя, что если отбросить всю шелуху, все противоречия, привнесенные людьми в веру, то можно найти ту Первоначальную Истину! Она есть и в Библии, и в Коране. И истина эта и будет Словом Божьим. Если ты сумеешь найти ее и услышать, как она звучит, то сможешь записать мелодию. И сделать это можно прямо здесь, в этой церкви. Какая разница, где? Главное, как говорит отец Стефаний, общаться с Богом не писаными фразами, не разумом, а сердцем. Я уверена, что ты сможешь это сделать! Надо только этого очень-очень хотеть. Или другими словами – верить.

Анатолий изумленно смотрел на Викторию. Его поразило ее одухотворенное лицо, сияющие глаза и темпераментность речи. Казалось, что ее устами вещает сам Бог. А, может, так оно и было?

В любом случае, он поступит так, как она говорит. Не сомневаясь больше ни минуты. Перед ним сидел самый настоящий ангел. Сияющий божественным светом, ослепительно красивый Ангел Господень. Анатолий молчал, боясь разрушить словами это видение. Боясь, что ангел взмахнет крыльями и улетит, оставив его одного во тьме ночи.

Но ангел не улетал. Просто постепенно превращался в знакомую ему, родную и горячо любимую женщину. И когда превращение было завершено, Виктория сказала:

– Давай попытаемся понять, что не успел сказать тебе Андрей. Мне кажется, теперь мы сможем. Отец Стефаний не отвергает благ цивилизации. – Она кивнула на тумбу в углу, на которой стоял телевизор с DVD.

– Вика, я все больше тебе поражаюсь...

И в этот раз им удалось уловить "момент истины"!

После того, как погиб король Артур и почти все рыцари Круглого Стола, зло, казалось, одержало полную победу. И олицетворение его, королева Мэб, вновь предлагает Мерлину покориться и признать ее власть. Свидетелями разговора являются немногочисленные оставшиеся в живых соратники Мерлина и простые британские крестьяне-йомены. Глядя в глаза могущественной королеве злых сил, волшебник спокойно отвечает, что на самом деле она не победила, а проиграла. Мэб хохочет, но в ее смехе слышны удивление и испуг. Она спрашивает, что тот имеет в виду, говоря о ее поражении, и каким образом надеется убить ее? Ведь ее могуществу нет предела! "Все очень просто, – отвечает Мерлин. – Мы больше не будем ни сражаться с тобой, ни служить тебе. Мы просто забудем тебя. Ни один из нас больше не произнесет вслух твоего имени и не подумает о тебе". И в этот момент лицо волшебницы искажается гримасой ужаса. Она все поняла. Мэб пытается спастись, крича, что она все еще существует! Что вот она, здесь, и будет существовать всегда! Но ее уже никто не слушает. Мерлин и йомены поворачиваются к ней спиной и медленно уходят. После этого Мэб, продолжая кричать, становится все прозрачней, и, наконец, просто исчезает, растворившись в воздухе.

Толик и Виктория переглянулись. Им все было понятно. Только что они увидели смерть Эгрегора, переставшего получать энергетическую поддержку от верящих в него людей, его создателей и кормильцев, не захотевших более нести на плечах эту ношу.

– Вот, что собирался сказать Андрей перед смертью. Он хотел, чтобы я создал музыку, которая бы не настраивала человека на волну Тилы, а наоборот, отторгала от его воздействия. Тогда канал, по которому эта сущность получает энергию от своих адептов, перекроется – и Тила исчезнет...

– Надо пойти дальше, Толя! – с жаром сказала Виктория. – Не просто перекрыть Тиле канал, а дать людям взамен то, что будет не уничтожать их волю, а возвеличит, позволит видеть мир таким, каким он был еще до возникновения Тилы и прочих подобных сущностей. Ты сможешь?

– Попробую... Мне нужен компьютер.

– Значит, завтра придется уехать отсюда, – вздохнула Вика и выключила телевизор. – Обними меня покрепче. Хочу чувствовать тебя рядом...

Он тоже хотел этого.

 

* * *

 

Ранним утром их разбудил звонок будильника на мобильном телефоне Виктории. Пробуждение было на удивление легким, несмотря на то, что спали они не так и долго. А еще Анатолий почувствовал, что в душе его зарождается новое чувство. Чувство ожидания перемен. Ожидания чуда. Вчера, с помощью Вадима Николаевича, а потом Вики, он вплотную приблизился к постижению величайшей тайны. И сегодня, используя полученные знания и обретенную Веру, он, быть может, сумеет раздвинуть границы бытия и встретится с Первоисточником всего.

Он не переставал думать об этом, когда они завтракали вместе с отцом Стефанием и его женой, матушкой Натальей, пожилой улыбчивой женщиной, не утратившей в свои годы любви к жизни и энергии, которой могли бы позавидовать люди и помоложе. Она так бойко сновала по кухне от плиты к столу, от стола к холодильнику и снова к плите, что в считанные минуты пахнущая свежестью, белая с розовыми цветочками скатерть превратилась в волшебную скатерть-самобранку. Откуда ни возьмись, на ней проявились горячие пирожки с мясом, творог и яблоки, кувшин парного молока, дымящиеся котлеты и салат из свежих овощей. И все это под непрерывный щебет о чудесной погоде, которая предвещает снежную зиму и хороший урожай, о дивной антоновке и пипин-шафране, созревших в саду, об умнице-кошке, которая сегодня ночью снова поймала в кухне мышь и положила ее перед дверьми, чтобы заметили и похвалили.

Плотно поев, Анатолий и Вика поблагодарили хозяев и отправились в церковь. Отец Стефаний покидать дом не торопился – до службы оставалось еще много времени.

Войдя в храм, Анатолий подошел к иконе Иисуса, перед которой накануне ждал ответа, но так и не дождался. Его восприятие изменилось. Если вчера он видел перед собой только рисунок, изображающий лицо Сына Божьего, да и то с очень малой степенью достоверности – ведь художник никак не мог знать, как выглядел настоящий Иисус, то сегодня он почувствовал тот священный трепет, ту любовь, с которой иконописец рисовал Спасителя человечества. Эта любовь была видна теперь и во взгляде самого Христа. Чирков почти начал ощущать эти вибрации, идущие к нему из-под стекла, и, совершив крестное знамение – уже не просто соблюдая ритуал, а вложив в это действо все чувства, всю веру, начавшую, наконец, зарождаться в его душе, – начал молитву.

Он не просил о помощи, как вчера, не искал ответа на терзавшие его вопросы. Он просил прощения за свое неверие, сомнения и обиды, жившие в его душе. Просил простить его врагов. И начинал чувствовать, что и в самом деле прощает их. Ведь все, что они творили, происходило не по их воле. И если бы они смогли выйти из-под влияния поработившей их силы, то, наверное, ужаснулись бы от деяний своих и раскаялись. И он приложит все силы, чтобы помочь им понять и раскаяться. Им и многим другим, кто чтит ложного бога. Сколько добрых дел могли бы они сделать! Он больше не хотел зла своим врагам. Потому что были они вовсе не врагами, а просто заблудшими душами. Как и те, кто в давние времена вел Христа на Голгофу. "Отче, прости им, ибо не ведают, что творят" – вспомнилось ему.

Тут раздался звон колоколов. В их звучании Толик ясно услышал: "Мир вам! Мир вам! Мир вам!". Эти звуки уводили от реальности. Очертания предметов стали знакомо расплываться. Раньше его немного пугал сам момент перехода. Но сейчас он был готов к нему, так как полностью осознавал, что происходит. В этот момент он, его мысли и энергия становятся частью сверхорганизма. Он, как только что родившаяся клетка, ищет свое место в нем. Пройдет совсем немного времени и мозг Эгрегора, почувствовав новую частицу своего тела, начнет вести с ней диалог, решая, приживется ли эта частичка или нет. Колокольный звон Анатолий мог теперь чувствовать на ощупь. Звуки загустели, превратились в тягучую маслянистую реку. Он плыл по ней, увлекаемый течением. Музыка становилась все прекрасней. Она несла в душу любовь, счастье, покой, она наполняла его... Он входил в волшебную страну, одновременно впуская и ее в себя. Человеческий язык слишком беден, чтобы передать ощущение того, как ты одновременно становишься и атомом, и целой Вселенной. Наверное, только музыка способна сделать это. Чирков начинал чувствовать Мир. Не только видеть бескрайние таежные массивы, густые джунгли, нежную зелень полей и бесконечные волны океана, соединяющегося на горизонте с бездонным небом. Не только слышать шум водопадов, или ветер в кронах могучих деревьев, шорох барханов или завывание снежных бурь Антарктиды. Он становился частью всего, всей живой и неживой природы. Он был в перьях альбатроса, летящего над морем, он прорастал вместе с колосками пшеницы, срывался в ущелья со снежной лавиной, был винтиком гоночного автомобиля, и одновременно, частичкой трассы, по которой мчался этот автомобиль. Он таял вместе с весенним снегом и горел с потоками лавы. Он был в каждом человеке, воспринимая одновременно мир глазами и только что родившегося младенца, и взором стодвадцатилетнего старца, прощающегося со своими многочисленными внуками и правнуками. Все люди Земли – богатые и нищие, счастливые и отчаявшиеся, молящиеся и стреляющие друг в друга, ругающиеся и спящие – все они жили сейчас в нем, а он – в них. Он был воздухом, которым они дышали, песнями, которые пели, их кровью и мыслями. Это было так странно – жить одновременно миллиардом жизней. Видеть глазами множества живущих существ. Но, будучи всеми и всем, он понимал, что не может не любить этот мир. Ведь не любить его значит не любить себя, само свое существование. Вообще, вся осознаваемая им картина Вселенной существовала благодаря Любви. Той изначальной Любви Матери-Природы, Всемирного Разума, Творца, с которой рождалось все сущее. Разве без Любви можно было создать столь совершенные галактики или безумно красивую природу планеты Земля? Каждое творение, каждый штрих, мазок Создателя должны быть наполнены Великой Любовью, чтобы дать жизнь такому многообразию существ, каждое из которых по-своему прекрасно. Любовь возносила его над всем сущим, позволяя рассмотреть все то, что оставалось внизу. Теперь Толик мог видеть, что те двери, двери веры в Иисуса Христа, через которые он вознесся сюда, были одними из множества других, подобных им дверей. Душа человека, воспринимающего веру не как свод запретов и ограничений, а как путь к развитию, как лестницу, ведущую к истине, никогда не остановится на этой лестнице. Те же, кто боится подняться выше, так и будут топтаться на ступенях до конца своих дней, пока их энергия не перейдет в эти самые ступени. Но были там и другие двери, темные, плотно закрытые. Снизу к ним тоже вели свои лестницы. Только вот выхода из них не было. Они не вели никуда, кроме как к себе самим. Поднимающийся по такой лестнице оказывался в тупике, и усилия его жизни шли лишь на то, чтобы расширить ступени или нарастить толщину закрытых дверей. Где-то там, среди этих искаженных путей и запертых дверей был Тила, в окружении подобных себе.

Если по его лестнице, увлеченные музыкой, пойдут миллионы, двери его вырастут настолько, что превратятся в бесконечно огромный купол, закрывающий его мир от остального, не оставляя шанса выбраться наружу или даже просто осознать, что путь ведет не на вершину, а в тупик. Избежать же путей, ведущих к закрытым дверям, можно только попав на лестницы, где двери не закрыты для идущих дальше. И, неважно, будет ли это ислам или христианство, зороастризм или буддизм, иудаизм или конфуцианство... Неважно! Отличить же эти пути можно лишь по музыке Любви, так как она идет от Единого Первоисточника и проходит лишь через распахнутые настежь двери. И прекрасней этой мелодии нет и не будет сотворено никогда и никем.

Теперь эта музыка жила в нем. Она будет звучать в его душе, пока бьется его сердце. Будет плескаться в памяти, пока не найдет выхода, чтобы, пробившись наружу, подарить радость и любовь к этому миру тем, кто еще блуждает в поисках своей лестницы.

 

* * *

 

По дороге в город Вика позвонила своему заместителю, и в этот раз уже спокойно выслушала от нее очередные неутешительные новости.

– Ну, вот, пожалуй, и все... – задумчиво сказала она, закончив разговор, то ли Анатолию, то ли себе.

– Что, все так безнадежно? – спросил Толик.

В ответ она только обреченно кивнула. И по этому кивку и последовавшему за ним глубокому вздоху Чирков понял: все действительно безнадежно.

– Давай, я позвоню Кириченко, – предложил он. – Попробую выторговать у него неприкосновенность твоей фирмы и счетов.

– Попробуй, Толя. Только мне кажется, что Тила просчитывает все ходы наперед. Неизвестно еще, удастся ли нам его обмануть, подсунув другую музыку...

– Просчитывает, говоришь? Ну и черт с ним! Он просчитался в главном – во мне! В моем согласии сотрудничать. И в тебе. Ведь это благодаря тебе я вышел из-под его влияния. Так что шансы у нас есть... Опа! А что это у нас за праздник намечается? До Нового Года, вроде, еще далеко... "С Днем города, дорогие горожане!" – вслух прочитал он надпись на одной из многочисленных разноцветных растяжек, расцветивших всю улицу. – Это завтра, что ли? Из-за работы этой клубной совсем от светской жизни отбился...

– Завтра, – подтвердила Виктория. – Иллюминация, раздача слонов и грандиозный гала-концерт на площади. А потом – праздничный фейерверк. Ура, ура, все пляшут и поют! Транслировать, между прочим, будут на всю страну, потому как масса "звезд" участвует. Круглая дата, как-никак.

Толик резко повернулся к ней:

– Завтра – суббота! Кириченко дал мне срок именно до субботы. Понимаешь, почему? Тысячи людей на площади, миллионы – у телевизоров и приемников... И все! Армия тилитов за несколько минут многократно увеличивает свои ряды. Вот на что он делал ставку.

– Понимаю. Но ставка бита.

Они как раз подъехали к площади Свободы, где завтра должно было разворачиваться главное действо. Огромное, выложенное булыжником пространство, ограниченное с одной стороны парком и зданием университета, а с другой – церковью Вознесения, мэрией и центральной улицей Мира, могло вместить чуть ли не до ста тысяч зрителей. Грандиозная высоченная сцена была уже почти собрана. Рабочие монтировали звуковую и световую аппаратуру. Глядя на огромные динамики, Толик содрогнулся. Без сомнения, звуки завтрашнего шоу будут разноситься далеко за пределы площади. Как минимум, полгорода волей-неволей услышат все происходящее. И только от него, Анатолия Чиркова, зависело, каким будет главный музыкальный номер завтрашней программы. Он вздохнул, точь-в-точь как до этого Вика.

Спустя четверть часа Толик с Викторией подъехали к дому Чиркова.

Первым делом он насыпал корма громко мяукающей кошке. Потом осмотрел квартиру – и не нашел никаких признаков того, что здесь побывал кто-то посторонний. Это и радовало Анатолия, но в то же время наводило на мысль о том, что Кириченко просто знал, что здесь его искать не надо. Значит, мог знать и многое другое из случившегося с ним за последнее время. Он вспомнил слова Зорина: "Вы можете принять любое решение, вот только не факт, что это будет Ваше Личное Решение. Может быть, все флажки в этой охоте уже расставлены, и ведут вас туда, куда вас нужно привести?..". Что если каждый их с Викой поступок, каждое действие на самом деле запланированы Тилой или еще кем-нибудь? И все их метания и усилия вызваны всего лишь движениями пальцев Кукловода, наблюдающего сверху за тем, как они разыгрывают его сценарий...

Музыку он писал вместе с Викторией. Конечно, Гальперина не принимала участия непосредственно в создании, но все это время неотрывно находилась рядом, слушая каждый созданный фрагмент мелодии и уносясь вместе с Анатолием в бескрайние просторы Вселенной Любви и Красоты. Теперь он чувствовал в музыке и мотивы Вики. И сама мелодия становилась от ее присутствия прекрасней и совершенней. И в ней звучали церковные колокола.

– Замечательно... – прошептала Виктория. – Обожаю колокольный звон. Даже пыталась научиться когда-то. Сложное дело, но кое-что у меня получалось...

– Так ты еще и звонариха? – отрешенно пробормотал Анатолий. – Сколько же у тебя талантов...

– Звонариха – это жена звонаря. Я звонарь, Толик, хотя очень и очень неопытный.

– Вот купим колокола и будешь тренироваться...

Он не знал, сколько времени прошло с начала работы до ее завершения. Время, казалось, исчезало, как только начинала звучать мелодия. Мгновения превращались в годы, а годы в мгновения. Когда мелодия была создана и записана на флэш-карту, Толик первым делом посмотрел не на часы, а на Вику. Ее глаза сияли тем же светом, что и вчера в церкви. И Толик понял, что Божественная Музыка нашла место еще в одном сердце.

Пора было уходить. Он выключил компьютер и сунул флэшку в карман.

– Пойдем, Викуля.

Открыв входную дверь, Чирков чуть не наткнулся на Кириченко. Рядом с ним стояли двое внушительных размеров парней из охраны клуба. Кириченко был без очков, и холодный взгляд абсолютно не вязался с улыбкой на его лице. Таким же бесстрастным и холодным был и взгляд охранников.

Анатолия удивило вовсе не внезапное появление шефа, а собственная отстраненная реакция на это. Он не испытывал ни страха, ни волнения. Он был наполнен до краев новой музыкой, дающей спокойствие и уверенность, оберегающей равновесие мыслей и чувств. Все шло так, как и должно идти.

– Здравствуйте Владимир Иванович. Вы очень вовремя. Заказ полностью выполнен.

– Что ж, примите мою благодарность. И вы, Виктория Сергеевна, тоже. – Он демонстративно поклонился Вике. – Я так понимаю, работа была завершена при вашем непосредственном участии?

– Да, – спокойно ответила Вика, – при моем участии. Может быть, окажете мне ответную любезность? Очень хотелось бы, чтобы мою фирму оставили в покое.

– Дражайшая Виктория Сергеевна, – проникновенно начал Кириченко, – если Анатолий сделал все правильно, то очень скоро все, что доселе волновало вас и считалось архизначимым, потеряет всякий смысл. Лопнет как мыльный пузырь. Если Анатолий действительно сделал все правильно, – повторил он.

– Вот, возьмите, – Чирков протянул Кириченко флэш-карту.

Кириченко взял ее и вновь улыбнулся:

– Ну, раз наше общее счастье теперь, в буквальном смысле, у меня в руках, так, может быть, прослушаем запись прямо здесь? Как говорится, не отходя от кассы.

Он вопросительно и насмешливо уставился на Чиркова. И вместе с этим взглядом улетела последняя надежда на то, что обмануть Тилу все-таки удастся. Только зачем шеф продолжает этот спектакль – если и так знает, что его собирались обмануть?.. А вдруг Кириченко и в самом деле собирается прослушать запись? Тогда он испытает на себя воздействие новой музыки – и выйдет из-под влияния Тилы...

Анатолий отступил в прихожую и сделал приглашающий жест:

– Проходите, Владимир Иванович.

– Спасибо, спасибо, Анатолий. Знал, что не откажешь. Ну, что ж, пройдем, пожалуй. И вы, госпожа Гальперина, присоединяйтесь к нам. Чтобы не пропустить этот важный для каждого из нас момент.

– Благодарю, Владимир Иванович, что не забыли обо мне. А то я уже стала переживать, что останусь ждать за дверью.

– Будет вам, Виктория Сергеевна, – голос Кириченко стал жестким. – Поговорили, и хватит.

Виктория казалась абсолютно спокойной. Ни один мускул не дрогнул на ее красивом лице и в глазах светилась добродушная улыбка.

Все прошли в комнату, и Анатолий вновь включил компьютер.

– Дайте, пожалуйста, флэшку, Владимир Иванович.

В ответ раздался тихий недобрый смех.

– Ты что, милый, и вправду решил, что я стану слушать эту фальшивку?

Кириченко достал из одного кармана плаща флэш-карту, а из другого – зажигалку.

Не прошло и минуты, как обуглившиеся остатки флэшки уже покоились в пепельнице.

– Вот достойный конец достойного творения, – произнес Кириченко. – И память компьютера тоже надо почистить. У творческих людей всегда полно всякого хлама.

Он склонился над клавиатурой. И Анатолий, и Виктория подавленно молчали. Здоровенные охранники стерегли каждое их движение и дергаться было бесполезно.

– Вот и все, – удовлетворенно сказал Кириченко. – Теперь чисто. И получается, друзья мои, что мы можем остаться без десерта. Я имею в виду какое-нибудь музыкальное произведение, способное усладить слух присутствующих. Точнее – могли бы. Если бы не моя природная запасливость... – Он извлек из кармана еще одну флэш-карту и с улыбкой поднял ее над головой. – Надеюсь, что мелодия, любезно предоставленная мне сегодня рекламным отделом компании "Сигма", придется всем нам более по вкусу, чем предыдущая, не прошедшая конкурс. Так-с, что же мы имеем?

Сердце Толика бешено застучало. Он все понял. И в ответ на удивленный взгляд Вики уныло произнес:

– Мы с Андреем забыли стереть запись в компьютере "Сигмы"...

– Не терзай себя, – бросил через плечо Кириченко, вновь стуча по клавиатуре. – Просто мы предусмотрели все варианты. Вам бы никак не дали уничтожить информацию... Ну, вот и готово, – продолжил он после небольшой паузы. – Я прощаюсь с вами, мои дорогие друзья. А приветствовать буду уже как сестру и брата, которых...

Конец фразы утонул в мощных звуках знакомой музыки. "Финита..." – подумал Толик. На прощание ему хотелось запомнить выражение глаз Вики. Теперешней. Такой, какой она уже никогда не будет.

 

* * *

 

Он опять проходил знакомый путь слияния с Тилой. Сначала сознание сопротивлялось, отказываясь принимать чужие мысли и идеи. Потом, когда мозг уже готов был взорваться от напряжения, где-то в глубине он услышал тихий спокойный голос: "Это всего лишь сон. Расслабься, прими его. Сны не длятся вечно. Закончится и этот. Но сейчас, если хочешь выжить, сдай свое сознание сну, как сдают врагу осажденный город, чтобы, собравшись с силами, вернуться и отбить его назад".

Толик не знал, принадлежит ли голос Тиле или это лишь галлюцинация, вызванная эмоциональным напряжением. Но, так или иначе, бороться дальше не было сил. Он сдался, и мир Тилы принял его в свои объятия. Принял радушно, без упреков, без угроз за отступничество. Так хорошие родители встречают вернувшегося блудного сына. И вот уже Толик снова влился в бесчисленную счастливую семью, где каждый радуется отведенной ему участи, не задумываясь, есть ли где-нибудь другой путь, и не терзаясь напрасно в поисках себя.

Теперь его окружали уже не враги, а члены семьи. Братья и сестра, вместе с которой еще недавно он бунтовал против семьи. Она теперь тоже была спокойна и счастлива. Никакие проблемы больше ее не волновали. Их просто не было. И у него самого – тоже. Как не было и сожаления по поводу гибели приятеля.

А впереди вновь замаячило, теперь гораздо ближе, светлое будущее. Прекрасный и безупречный рациональный мир.

– Ну, что, друзья, – подал голос Кириченко, – поздравляю вас с успешным завершением первого этапа. Тебя, Анатолий – с возвращением. А вас, Виктория Сергеевна, – с прибытием. И с тем, что все волнения и неприятности для вас закончились. Можете спокойно ехать домой, отдыхать и набираться сил. Приходите завтра на площадь Свободы. Такого события история еще не знала. А ты, Анатолий, будешь сегодня еще нужен. Поможешь с проверкой и настройкой аппаратуры. Чтоб ни сучка, ни задоринки.

– Конечно, Владимир Иванович. Хоть сейчас. Виктория, приходи.

Вика повернулась к нему. Красивое лицо, красивая фигура – достойная представительница нового мира.

– Когда начало?

– В семь вечера, – ответил за Толика Кириченко.

– Разумеется, приду. Если вдруг что-то от меня потребуется, звоните, буду рада помочь.

– Это не вызывает сомнения, – улыбнулся Кириченко. – Благодарю, но уверен, что теперь трудностей не будет. Путь свободен, и вскоре все мы вкусим сладкие плоды наших усилий.

– Тогда всем до завтра, – улыбнулась в ответ Виктория и вышла из комнаты.

 

* * *

 

Шоу по случаю Дня города обещало быть впечатляющим. Уже с утра с вокзалов и автостанций заструились потоки окрестных жителей. Эти потоки не иссякали до самого вечера.

Площадь Свободы была заполнена народом уже часам к пяти. В разных частях города установили десятки огромных телеэкранов, чтобы наслаждаться шоу смогли все желающие.

Толик трудился не покладая рук, испытывая при этом величайшее счастье. Ни Кириченко, ни остальные братья не вмешивались в его работу. Тилиты вообще стали обходиться без руководства на местах. Каждый из них, как и Чирков, и так знал, чем заниматься. У него не было ни времени, ни желания задумываться над тем, что он делает и почему именно так, а не по-другому. Он просто ЗНАЛ – и работал быстро и равномерно, как хорошо отлаженный автомат.

Точно так же, объезжая на машине, предоставленной Кириченко вместе с водителем, все установленные экраны, чтобы проверить качество звука, он ЗНАЛ: братьев становится все больше. Ежеминутно его тело, каждая клетка, чувствовала, как растет и увеличивается весь организм Тилы. И это чувство дарило радость, наделяя легкостью движения рук, обостряя слух и зрение, увеличивая быстроту реакции и поворотливость мысли.

Ближе к вечеру мозг дал команду отдохнуть. Работа была завершена, и тело расслабилось, окутываясь покоем. Анатолий уснул прямо в автомобиле, неподалеку от гигантской сцены, возвышающейся над площадью, как маяк над морем.

Ему снилось, что он снова четырнадцатилетний подросток. Он стоял во дворе своего дома, окруженный толпой друзей. Некоторых из них он знал в лицо, многие были ему незнакомы, но все они были друзьями. Его стаей.

Стая собиралась на охоту. Попросту говоря, в набег на соседний микрорайон, чтобы подраться с такой же тамошней стаей подростков. Причина была проста. Накануне соседи хорошенько отметелили троих пацанов из стаи Чиркова. Теперь надо было мстить. Показать чужакам, что не следует вдесятером бить троих. Потому что за этими тремя не десять, и даже не двадцать, а минимум пятьдесят человек "мазы".

Настроение было воинственное и приподнятое. Подростки вооружились кто самодельными дубинками, кто кастетом, кто солдатским ремнем, заточенной бляхой которого можно нанести противнику глубокую рубленую рану. Некоторые держали в руках железные прутья арматуры, а еще кое-кто прятал в кармане складной финский, охотничий или сделанный на зоне нож. Несколько человек выпили для храбрости, трезвое же большинство просто было заражено "эффектом толпы", возбуждающим не хуже любого допинга. Они были стаей, единым живым хищным организмом. И организм этот, состоящий из подростков от тринадцати до семнадцати лет, готов был сожрать и уничтожить любого на своем пути, будь то такая же ватага пацанов или даже небольшая группа взрослых. Он чувствовал свою причастность к происходящему. Он жил со стаей одной общей целью, одной жаждой разрушения, одной энергией. Каждое движение вызывало прилив адреналина в кровь и неописуемый восторг.

И вот стая двинулась в путь. Толик, никогда не участвовавший до этого в драках район на район, влился в общее движение. В руке у него был стальной прут. С ним и со стаей он чувствовал себя непобедимым. Не было ни страха, ни сомнений, ни угрызений совести. Только одно всепоглощающее желание двигаться, бежать, кричать, размахивая прутом, готовясь в любой момент обрушить его на чью-то руку, голову или спину.

И в этот момент он услышал, как его зовут по имени. Это был голос мамы. Ах, как некстати! Голос звал его все настойчивее и громче. Толик знал, что мама видит его с балкона. Она понимает, что затевается, и готова приложить все силы, чтобы вернуть сына домой и не дать совершить страшную глупость, которая может испортить ему всю жизнь. Толик любил маму. Даже в этом возрасте, когда для многих из его компании авторитет стаи заменил авторитет родителей, да и самих родителей, мама для него продолжала оставаться самым дорогим и близким человеком, старшим другом и советчиком. И сейчас он оказался перед выбором. Остановиться, вернуться – значило навсегда потерять уважение в стае, которое он лишь начал завоевывать, прослыть трусом, тюфяком и маменькиным сынком. Стать изгоем, лишенным общения и поддержки ровесников.

Но не возвращаться было куда тяжелее. Анатолий понимал, что мама зовет его не для того, чтобы показать свою власть над ним и "поставить на место". Просто она любит его, переживает о вероятных последствиях, хочет уберечь, защитить... А от чего, собственно, защитить? Ведь ему сейчас так хорошо, радостно! Он окружен друзьями! Вместе с ними он силен и готов свернуть горы! Что же ей не нравится?

И вот когда он задал себе этот вопрос, словно пелена начала спадать с его глаз и разума. Куда он бежит? Зачем? С кем? Ведь он не знает и половины из тех, кто его сейчас окружает. И ради кого? Ради троих парней, живущих с ним не по такому уж соседству, которых он тоже едва знает. И для чего? Чтобы покалечить или, не дай Бог, убить кого-то из таких же, как он, подростков, только за то, что их родители купили квартиру не в пятом, а в шестом микрорайоне, и за то, что какие-то отморозки избили троих его "почти знакомых". Кстати, вероятность того, что они найдут тех самых виновников была очень мала, так как пострадавшие не знали их лично, а из-за полученных травм участия в этом набеге не принимали. Выходит, бить будут всех, кто попадется на пути. Бред какой-то...

Глядя на раскрасневшиеся от азарта лица членов стаи, Толик остановился. К его удивлению, никто не обратил на это внимания. Казалось, что о нем просто забыли. Как в той старой глупой песне: "Отряд не заметил потери бойца и "Яблочко"-песню допел до конца...". А боец, меж тем, остался стоять в одиночестве в своем дворе, не понимая, как он мог несколько минут назад нестись в этой ужасной толпе, с целью сделать кого-то калекой, и испытывать при этом дикую радость. Он поднял вверх голову, чтобы ответить маме, что вот он, здесь, он остался и сейчас вернется домой. Вот только выбросит в помойку этот ржавый прут, что держит в руке.

Но вверху он не увидел ни мамы, ни балкона, ни своего дома вообще. Там было лишь синее небо, усеянное снежно-белыми облаками, освещенными ярким солнцем.

"Что же происходит? Где я?" – подумал Толик, опуская голову и оглядываясь вокруг. Двор тоже исчез. Он уже даже не стоял на земле, а парил над ней. Внизу он видел знакомый красивый глянцевый мир Тилы, с великолепными зданиями, зеленью садов, синью рек и озер, со счастливыми лицами людей. Но вот счастье это уже как-то не было частью его самого. Из участника он становился зрителем, а братья медленно, но уверенно превращались в зомби с пустыми глазами и идиотскими, ничего не выражающими лицами. Он вдруг вспомнил. Кириченко... Флэшка... Музыка... Вика... Вика!!! Боже, она ведь стала такой же, как и он, как все эти внизу! Может быть, уже полгорода кишит ими. Вика ушла вчера. Попрощалась и ушла. Вернее, сказала: "До завтра". До сегодня! Она должна прийти на концерт! Но где эта площадь? Где сам он сейчас находится, и что происходит?

Внезапно он услышал музыку. И с первыми ее звуками стал стремительно падать вниз. И так же стремительно зелень травы под ним сменилась темнотой.

Он проснулся на заднем сиденье автомобиля. Впереди, склонив голову на руль, дремал водитель. Окна машины были приоткрыты, и Толик услышал гул многолюдной толпы. "Сколько же сейчас времени?" – был первый вопрос, который он задал себе. Достал из кармана мобильник. Восемнадцать сорок. Через двадцать минут начало концерта! Да какого концерта! Не концерта, а начало конца! Конца истории, мира, каким он его знал. Истории, пусть и полной несправедливости, лишений и войн – но и истории любви, создания великих творений мастеров, поисков и открытий! А дальше все это заменит гигантский муравейник, управляемый холодным бесстрастным разумом. Разумом, не знающим ни любви, ни милости, ни сомнений. Только холодный рационализм. Странный мир с миллиардами одинаковых лиц...

Что же случилось с ним самим? Почему разум Тилы больше не властен над ним? Он помнил все, происшедшее со вчерашнего дня, помнил свой сон. Сквозь шум толпы он услышал звучание музыки, показавшейся ему знакомой. О, какой прекрасной она была! Заставляя его сердце биться чаще, она давала силы, наполняла его светлым чувством, дарившим желание жить и делать что-то хорошее, и в то же время взывала к ответственности за остальных. Не только за тех людей, которые находятся сейчас на площади и в этом городе, но и за многие-многие судьбы живущих ныне, и за тех, кто еще родится в разных близких и далеких уголках планеты. Теперь он узнал эту музыку. Да, это была та самая, созданная им, вернее, услышанная и воссозданная им мелодия Любви, Добра и Света. И звучала она не из динамиков на площади. Она звучала в его сердце, мыслях и чувствах. Это она вернула его из великолепного, но бездушного мира Тилы. Она вернула его в этот мир – несовершенный, но живой и настоящий.

И Анатолий осознал то главное, что осознает, наверное, любой человек, хоть раз в жизни чувствовавший Просветление. Единожды познавший музыку Любви, музыку Творца, останется с ней навсегда. Она будет вечно жить в нем, и никакие, даже самые сладкозвучные и заманчивые мелодии не смогут вытеснить ее из сердца!

Но, к сожалению, музыка не давала ответа на главный вопрос. Что он сейчас должен сделать для предотвращения катастрофы? Анатолий не знал, сколько времени остается у него. Вот-вот начнется концерт, который продлится не меньше четырех часов. Но роковой момент мог наступить как в самом начале шоу, так и в самом конце. А теперь его мозг отключен от центра, от Тилы, а значит, и узнать, когда придет губительный миг, он не сможет.

И тут его осенило! Тилитов вокруг хоть и много, но все равно, подавляющее большинство присутствующих на площади составляют обычные пока люди. Он должен сорвать этот концерт, рассказав им обо всем. Пробраться к установленным на сцене микрофонам и поведать собравшимся о том, что их ожидает...

Вот только поверит ли толпа словам какого-то неизвестного? Скорее всего, его сочтут или сумасшедшим, или хулиганом, или наркоманом. Охранники тут же уволокут его со сцены, а ведущий извинится за незапланированную помеху и концерт состоится. Состоится, черт его побери!

Нет, тут надо идти, как говорил молодой Вова Ульянов, другим путем. Легче всего людей просто испугать. Сообщить, что площадь и экраны заминированы. Начнется всеобщая паника, и людям будет уже не до праздничного шоу. Конечно, его тут же схватят, если не люди Кириченко, то уж милиция точно. А дальше – уголовное дело... Но другого выхода нет!

Значит, решено. Главная его цель – микрофон. Жаль, что Кириченко уничтожил запись его музыки. Тогда все было бы гораздо проще.

Толик тихо, стараясь не разбудить водителя, открыл дверцу машины, выбрался наружу и направился к сцене.

С трудом пробившись сквозь толпу, он добрался до цели и начал поднимался наверх по пристроенным деревянным ступенькам. Еще несколько шагов – и он будет у микрофонов...

Но сделать эти несколько шагов он так и не смог.

Два стража порядка, не тилиты, а обычные работники милиции, преградили ему дорогу:

– Куда? Что вы тут забыли?

– Я ответственный за работу звукового оборудования. Нужно еще раз проверить...

– Ничего не знаем. У нас приказ – никого не пускать. Только с администратором. Давайте, давайте отсюда. Ищите администратора.

Анатолий спустился со ступенек, мрачно размышляя, что же делать дальше – и вдруг почувствовал, как его решительно берут под локти.

Это были уже знакомые ему охранники Кириченко. Не говоря ни слова, они, раздвигая мощными плечами толпу, потащили его назад, к машине. Чирков не сопротивлялся, потому что сопротивляться было бесполезно.

Его бесцеремонно впихнули в салон, один из конвоиров влез следом за ним, а другой, обойдя машину, уселся с другой стороны. Впереди, рядом с водителем, сидел Кириченко.

Повернув голову, он смерил Чиркова взглядом и задумчиво протянул:

– Мда-а... Значит ты снова не с нами? – Кириченко помолчал. – Что ж, все что мог, ты уже сделал. И знаешь, мы не держим на тебя зла. Ты, Анатолий, просто один из факторов, которые нельзя изменить. Добавлю: пока нельзя. А раз нельзя изменить твои убеждения, остается только подстраивать наши планы под это обстоятельство. К счастью, помешать нам ты тоже ничем уже не сможешь, так же, как и госпожа Гальперина.

– Что с ней?! – воскликнул Чирков.

– Не знаю, – пожал плечами Кириченко. – У нас нет с ней больше взаимодействия, как и с тобой. Я перестал ее чувствовать. Но, думаю, она тоже где-то здесь – она ведь собиралась прийти. Теперь ждет неизбежного. Может быть, как и ты, старается изменить ход событий. Но, будь вы даже сейчас вместе, вам все равно ничего бы не удалось. Как вы не можете этого понять, слабые, ничтожные люди! Наш мозг уже в тысячи раз больше вашего. Он един, и у него огромные возможности. А скоро будет сильнее в миллион раз. Потом – в миллиарды! А вы так и останетесь парой изгоев. Вам не будет места в новом обществе. Вас даже понимать перестанут. И рано или поздно вы сами захотите присоединиться к нам. И мы примем вас – мы принимаем всех, даже бывших врагов. А теперь можешь идти, мы тебя не держим. Вот-вот этот мир станет нашим миром. До встречи, Анатолий!

Подпиравший Анатолия слева охранник вылез из машины, выпуская его, и сел обратно, захлопнув за собой дверцу.

Чирков в растерянности продолжал стоять на месте – и в этот момент над площадью раскатились первые аккорды гимна Тилы.

Сейчас мелодия не произвела на него такого моментального магического, точнее, гипнотического действия, как раньше. Он оставался сторонним наблюдателем.

Прошло совсем немного времени – и вокруг начались изменения. Шум толпы стих. Движения людей замедлялись, пока не прекратились совсем. Толик видел множество изумленных лиц с приоткрытыми ртами и расширенными глазами. Дыхание толпы становилось глубоким и синхронным. Казалось, что дышат одни большие легкие. Из рук падали сигареты, бутылки и мороженое...

Люди уже видят прекрасный яркий мир, он нравится им, они в восторге, и готовы принять его. Люди жаждут оказаться в этом мире с райскими пейзажами, великолепием городов и с этой неземной музыкой. Больше всего на свете, больше жизни, они хотят стать одним целым с этим миром, с этой великой иллюзией.

Но иллюзия ли это? Толик обнаружил, что меняются не только люди. Как только их мысли, их могучая энергия заструилась, словно кровь, к сердцу и сознанию Тилы, стали происходить и изменения в окружающем мире. Воздух стал чище и прозрачнее, и утих прохладный осенний ветер. Вместо привычных выхлопных газов над площадью витал аромат полевых цветов и скошенного сена.

Глаза людей все больше напоминали Чиркову знакомую серую сталь. Он с болью подумал о том, что где-то здесь, в толпе, стоит Вика. И ее прекрасное лицо так же, как и другие, меняется с каждым мгновением...

Но, может быть, Вика, как и он сам, тоже стала невосприимчивой к гипнозу Тилы? Ведь говорил же Кириченко, что не чувствует больше связи с ней. Их останется только двое. Двое чужаков в бескрайнем муравейнике планеты Земля...

Его мысли были прерваны возникшим вокруг движением. Муравейник начинал жить. Многие принялись собирать окурки, осколки бутылок и обертки, складывая их в пакеты и сумки, другие начали пробираться к краю площади. Причем никакой давки и суматохи не было. Как будто каждый двигался на автопилоте строго по заданному маршруту, выполняя заданную программу.

Теле– и звукооператоры продолжали работать, как ни в чем не бывало, а значит, во многих городах сейчас происходило то же, что и здесь.

Тила набирал мощь. Все громче звучала его музыка, попадая в резонанс с вибрациями тысяч и тысяч новообращенных, и тем самым, усиливаясь еще больше.

Чирков не заметил момента, когда в темном небе появилось розовое пятно. Небольшое вначале, оно росло, изменяя свой цвет на желтый... потом на голубоватый... – и наконец засияло аквамарином океанской волны, закрыв чуть ли не полнеба. Это сияние было столь красивым, столь приятным для глаз, что Анатолий невольно им залюбовался. Аквамарин исчез, уступив место ярким струям различных цветов и оттенков. Казалось, кто-то перемешал огромной ложкой радугу – и эта неземная красота еще больше подчеркивала великолепие несмолкающей музыки.

Люди с немым обожанием смотрели, как переливаются цветные струи, освещая площадь небывалым светом, складываясь в спиральный узор из причудливо закрученных нитей, сходящихся к центру. Чирков похолодел. Видимо, количество услышавших гимн Тилы было так велико, что Тила начинал материализоваться. Прошлый, милый сердцу мир, безвозвратно уходил в прошлое. В прошлое, о котором никто и не вспомнит.

Глаз Тилы занял уже всю видимую часть неба и с торжеством взирал на происходящее внизу. Анатолию казалось, что он смотрит прямо в его душу, говоря: "Ты проиграл. Прими меня. Тебе больше ничего не остается. Прими – или умрешь в одиночестве, отвергнутый целым миром".

Но в душе у него оставались еще отголоски другой музыки. И музыка эта тоже говорила с ним: "Не сдавайся. Ты не один. Ты несешь в себе мою силу и поэтому способен на многое. Мой ангел поможет тебе. Он уже в пути. Не теряй Веры! И не отчаивайся!".

И он не терял Веры. Он будил в себе звучание этой мелодии, рисуя в памяти чарующие звуки Любви. И они усиливались, заполняли все внутри, изгоняя шаг за шагом музыку, что силилась проникнуть в него извне. А когда он очистился полностью, ему показалось, что звуки Любви хлынули из него в окружающее пространство и вернулись, отраженные стенами зданий, окружавших площадь. Только звучание это было каким-то необычным. Мощные гулкие звуки протяжно раскатывались металлическим звоном, расходились кругами, как волны от брошенного в воду камня.

Колокола! Анатолий понял, что это звонят колокола церкви Вознесения. И звуки эти были именно той музыкой, что жила в нем. Колокола пели о Любви. Они несли Любовь, которая пробивалась сквозь звучавший еще гимн Тилы, разрезая его, как нож разрезает масло. Эти разрезы делили пространство на сектора, лишая музыку Тилы целостности и силы.

И вдруг в звон колоколов и музыку Тилы ворвался новый звук – рев мощных моторов. Две огромные фуры, которые привезли оборудование для сцены, тронулись с места и, набирая скорость, ринулись прямо через толпу к церкви Вознесения.

А колокола все звонили. Звуки эхом отдавались от стен университета и мэрии. И от них поднимался ветер. Он обвевал собравшихся на площади, выдувая из глаз стальную пелену, стирая бессмысленно-радостное выражение с тысяч лиц. Люди становились ареной сражения двух сил, каждая из которых старалась внушить свое понятие смысла жизни. И судя по тому, что лица то и дело искажались гримасой боли, борьба эта была мучительной для тела и души человеческой. Колокольный звон не прекращался, возрождая в Анатолии угасшую было надежду.

"Вика! – с ликованием подумал Чирков. – Это Вика!"

"Мой ангел поможет тебе", – словно вновь прозвучало в его голове.

Лишь бы не было поздно. Слишком уж долго люди находились под влиянием музыки Тилы. Смогут ли они теперь услышать музыку Любви? Захотят ли?

Этого он не знал.

А между тем фуры уже преодолели расстояние, отделявшее их от храма, оставив за собой покалеченные и раздавленные тела. И, не снижая скорости, врезались в стену. В грохоте взрыва храм стал оседать, заваливаясь на бок.

Сердце Анатолия сжалось.

– Вика-а-а! – отчаянно закричал он и бросился бежать к клубящемуся пылевому облаку.

Звон колоколов оборвался – но ветер, гулявший по площади, подхватил мелодию. Она продолжала жить, наполняя вечернее небо. И цветные огни в вышине стали медленно затухать. Глаз Тилы тускнел, становясь все прозрачнее, превращаясь в легкий серебристый туман, остатки которого уносило порывами ветра. Даже булыжники старинной мостовой звучали могучей мелодией Любви. И вот уже раздались первые голоса подпевающих ей людей. А вскоре небывалая по мощи и красоте песня уже неслась по улицам, захватывая на своем пути все живое и неживое, откликаясь тысячью голосов и звуков, неслась вперед, набирая и набирая скорость. Она дарила всему миру Свободу, Радость и Любовь.

Анатолий не видел ничего этого. Отчаянно распихивая локтями плотную человеческую стену, он изо всех сил пробирался к развалинам храма Вознесения.

Без сомнения, в фургонах была взрывчатка. Все-таки Тила предвидел возможность того, что случилось. Не учел он только одного: нельзя остановить музыку Бога, музыку Любви, если она звучит в полную мощь. И даже разрушив храм с колокольней, не остановишь ее вибраций в воздухе и на земле. Цепная реакция, как при атомном взрыве.

Спотыкаясь, он бродил по грудам кирпича, из которых торчала искореженная арматура и обломки перекрытий.

Обогнул остаток стены – и увидел упавший колокол. А рядом с колоколом, держась за ступню, сидела Вика...

– Меня подняло и снесло как пушинку, – сказала она. – И мягко приземлило. Но, кажется, я все-таки подвернула ногу...

Это было настоящим чудом. Но сегодня был день чудес. Он целовал ее бездонные зеленые глаза, плача от счастья и не стесняясь своих слез.

– Ну, ну, милый, не надо. Все уже позади.

– Все позади, любимая. Все кончилось... Мы победили. Только благодаря тебе... Ты слышишь, они поют!

Она улыбнулась, вслушиваясь в торжествующую песню победившей Любви:

– Это... Это прекрасно...

– Я до сих пор не могу прийти в себя, – прошептал он, прижимая ее к себе. – Я думал, что ты умерла...

– Ты же сам сказал мне тогда, после нашей первой ночи, что я ангел. Что ангелы не умирают, они просто возвращаются на небеса. А мои небеса рядом с тобой...

Реклама

Комментарии

Вам будет также интересно

Тот, кто слышит

По адресу, написанному Ленкой на его же собственной визитке, оказалось захолустье, самая окраина города. Ни проспектов, ни магазинов, ни ресторанов. Да что рестораны! Не было здесь даже никаких предприятий. Сплошные одноэтажные халупки, построенные, наверно, еще в начале прошлого века...

Беркем аль Атоми. Мародёр

Рыба сгнила с головы. Засевшие в Кремле агенты влияния других стран сделали свое черное дело под прикрытием гуманистических либеральных лозунгов. Коррумпированные политики продали Россию, разрешив ввод натовских войск для контроля за ядерными объектами и «обветшалыми» пусковыми установками. Так пришел знаменитый Большой Песец. Холод, тьма. Голодные одичавшие жители некогда развитого промышленного города истребляют друг друга за пригоршню патронов или пластиковую бутылку крупы.

Читать далее...

Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 1

«Песочный дом» Андрея Назарова — роман о России в годы войны, о неистребимости национального духа, о противостоянии советской власти, о становлении человека, кем ему быть мытарем или фарисеем. Герои романа не только мальчики с неповторимыми индивидуальностями, не только дети эпохи, но и дети нации. Характеры романа глубоко национальны и потому легко представимы в любые времена русской истории — что при Иване Грозном, что при Петре Первом, что на Сенатской площади, что в сегодняшней России.

Читать далее...

Проза Воплощения. Портрет Андрея Назарова. Часть 2

Чтобы создать законченный образ, Назарову нужно буквально несколько слов. «Злоба-то, паря, душу изъест, постерегись», — говорит Сахану лежащий с ним в больничной палате солдат. И из одной этой реплики возникает весь человек — и характер и облик. Так же очевиден и «землистый, точно наспех сшитый из мешковины» старик, торгующий на рынке песца у Лерки с Саханом; и «мужик в расстегнутом кителе с подколотым рукавом», дающий напиться пленным.

Читать далее...

Прозрачное будущее

Рассказ о будущем мире, где героиня романа оказывается в гуще невероятных событий.

Читать далее...

Геном вечности

Дмитрий Соколов был не из тех людей, кто вечно жаловался на жизнь, но в такие моменты, как эти он больше всего походил на них. Хотя он не плакался на плече у друга или коллеги по работе, как это все время делал Игорь, его друг еще со школьной скамьи, но он мысленно нарекал на всю его судьбу...

Читать далее...

Добавить статью

Приглашаем вас добавить статью и стать нашим автором

Поделитесь с друзьями

Статистика

©  Интернет-журнал «Серый Волк» 2010-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу журнала.