Школа, самогон, груша и электричество (серия «Моя Совдепия»)

        
         оставить комментарий

У Петра Алексеевича Жидкова урок в 8-б.

8-б — это один из классов средней школы № N.  Сюда без оружия заходить опасно. Всё, как у Марти Ларни в «Четвертом позвонке». Учитель должен быть вооружен целым набором приемов укрощения и удержания в повиновении этой дикой дебильной массы. 15 лет Житков проработал в НИИ, но около двух лет тому по причинам не зависящим ни от НИИ ни от Житкова вынужден был уйти и теперь вот уже второй год работал в школе. Конечно, ни в жизнь не бросил бы он любимую работу, если бы было, где жить, но жить было негде, вот и решил  дом строить. Потому и оказался он в школе, где занят был всего 18 часов в неделю, все остальное время стройке — все своими руками — денег то, чтобы нанимать, не было и дать некому.

Но отсутствие умения подчинить себе эту дикую, явно не рвущуюся к знаниям, массу,   делало   пребывание в школе в качестве учителя черчения для него невыносимым. Приемы укрощения строго индивидуальны и являются авторскими разработками каждого учителя,    а точнее училки, потому как учат в школе одни женщины. Делиться   наработками по укрощению детской массы с Петром Алексеевичем, похоже,  коллеги не собирались. Поначалу он спрашивал   подряд всех училок, как это они  умудряются  удерживать в повиновении  малолетнюю толпу.   Все училки делали вид, что не понимают — о чем это он! — и уходили от ответа, как будто он просил  раскрыть военную тайну. И только одна   физичка, у которой опыта было больше, чем у Жидкова лет, по непонятной  причине расположившись к нему симпатией,  поведала   тайну  о своих ощущениях в самом начале учительствования, когда директор школы, куда она, совсем еще сопливая девчонка, была направлена на работу, подвел ее после звонка к классу, открыл дверь, подождал, когда она туда зашла, и закрыл дверь. 

— Жуть охватила   при виде этой стаи, могущей разорвать меня в одно мгновение, и тогда я поняла, — сказала мудрая физичка, -   или я их, или они меня. Рассказывая эту давнишнюю уже историю, физичка    выпрямилась, лицо ее просветлилось, как при воспоминании о чем-то очень хорошем.        

Но тайну своих методов укрощения она не раскрыла. А такая тайна у нее была. В этом каждый раз   убеждался Петр Алексеевич, когда проходил мимо дверей   класса, где в тот момент у физички был урок, если там и был шум, то только от одного голоса — или самой физички, или   отвечающего ученика. Да что там физичка!  Все училки как-то умели управлять  ученической массой, которую  приходилось в тот момент образовывать.

Что-то здесь нечистое в этой самой педагогике. Темнят училки. Не хотят поделиться. Вот и приходится Житкову собственные приемы дрессировки  разрабатывать, да   какие там приемы — самые естественные действия, как реакция на бесчинства и хамство малолетних выродков, — он просто бил их по наглой морде, не сильно, конечно, скорее воздействие психологическое, а не болевое, но, однако, если урока три подряд, рука у Петра Алексеевича опухала и покалывала иголочками. Конечно, он понимал, что действовал неправильно, не педагогично,   да  и в общечеловеческом смысле тоже нельзя так, но   не хватало ему сил терпеть хамство этих невежественных недорослей, стоящих на самой нижней ступени развития и не желающие подняться хотя бы   на ступень выше.  В конце концов — хочешь быть дураком — будь. Так нет, эти мерзавцы другим детям не дают заниматься.   Угнетало сознание того, что они неотвратимо всегда будут такими же хамами, как сейчас, только с возрастом еще более самонадеянными и наглыми. Своим потомственным хамством, в дальнейшем  обретшим пролетарский окрас, они  будут отравлять ему существование везде, где бы он ни был.   Вот и сейчас — этот мерзавец Литвин мешает Букиной делать задание, он подсел к ней и  отнимает карандаш,  она, дура, хихикает. На  замечания никакой реакции. Житков выдерживает паузу,  встает  с места, идет  по ряду как будто смотреть, как делают задание, подсказывает одному, другому, при этом  приближаясь к Литвину. Букина, видя приближение учителя, принимает серьезный вид, не хихикает, Литвин не обращает на приближение Петра Алексеевича ни малейшего внимания и еще больше подталкивает присмиревшую Букину под руку, не давая той чертить. Тем временем Петр Алексеевич подходит к их  парте. Литвин сидит с края. Резкий мах рукой и звонкая пощечина на его наглой морде.  Сотоварищи поднимают вопли: не имеете права, драться нельзя и всякое такое… Знали бы они, что   набросься они на учителя сейчас всем своим сявотским  кагалом и убей даже, ничего бы им не было, а учительская пощечина оправдала бы любую их  агрессию. Знали бы они это! Нет, не набросятся  — в открытую страшно, вот где-нибудь ночью, из-под тишка …Но это у них еще впереди.

«Что угодно,- только не хамство, — подумал Петр Алексеевич и посмотрел на часы, он все время смотрит на часы. Вот и сейчас — еще целых семь минут этого насилия над естеством, -  нет, невыносимо заниматься тем, что не любишь и не умеешь, — вот училки — они все любят детей и умеют находить с ними общий язык, — он вернулся к столу, оттуда зашел в другой ряд, просмотрел работы там, опять на часы: Вот уже пять минут осталось, время, кажется, остановилось…» Вдруг открывается дверь — все взоры моментально устремляются туда — заходит Раиса Александровна, классный руководитель 8-б. По классу, где и без того не идеальная тишина, синусоидой прокатилась шумовая волна.  Раиса Александровна, оставаясь у двери, обращается к  Житкову:

— Петр Алексеевич, разрешите мне сделать объявления?

— Делайте, — сказал Петр Алексеевич, не переставая удивляться беспардонности училок — вваливается в класс, у него урок, а она со своими объявлениями. — Делайте, только, если Вы не против, я закончу урок, добавил он.

— Да, да, конечно, я постою здесь, чтобы не разбежались со звонком, — соглашается Раиса Александровна, закрывая собой выход.

Житков  объявляет, что урок закончен и что в следующий раз он выставит оценки за сегодняшнюю работу. Житков всегда так делает: на уроке дети выполняют практическую работу, а пока они ее делают, он ходит по классу и выставляет оценки за предыдущую. Домашних заданий Петр Алексеевич  не задает — все, что надо, они делают, или не делают в классе.

В классе поднялся шум, гам, класс пришел в движение, еще немного и он станет неуправляемый. Раиса Александровна отрывается от двери и на пути к столу, где еще сижу я, заполняя журнал, перебирает бразды правления в свои руки:

— А ну, сволочи, паразиты, мерзавцы, дармоеды проклятые, закрыли рты, сели все на свои  места!  Открыли дневники! Я сказала дневники, а не рты! Дневники открыли, я кому говорю! Литвин, спрячь свою прыщавую физиономию, чтобы я ее не видела, а ты Чаус, тебе прошлого раза не хватило! — перекрывая  весь шумящий класс,   словно выстреливает Раиса Александровна. Стреляет она одиночными, но из автомата — они это знают: у Раисы для каждого есть своя пуля и бьет она наверняка.

Она, будто всадник, вскочивший на свою лошадь,  стремится обуздать дикий растревоженный табун, надо действовать самой и быстро, вызывать родителей бесполезно, они не лучше  своих детей, да и толку никакого. Вот она  и наносит, словно хлыстом, удары резкие, хлесткие и очень чувствительные, достающие до самых уязвимых мест. Литвин что-то бубня усаживается на  место, Чаус, буркнув под нос:  «Хватит»,  тоже замолкает.

— Вы что же, паразиты, решили, что я за вас всех должна платить. Быстро все открыли дневники! Пишите:  22 числа принести в школу два руб. на фотографии. Завтра же что бы были деньги… Представляете, Петр Алексеевич, — обращается она к Житкову, — целую неделю не могу собрать деньги. Фотографу- то  я свои заплатила, а эти мерзавцы не несут… Я вам не миллионер, — это опять к классу, — чтобы по пол зарплаты отдавать каждый раз. — И снова к Житкову: — Прошлый раз целый месяц собирала… — Жмура, ты записал в дневник, а  ну, покажи! — Раиса Александровна полностью переключается на класс, Житков становится для нее  пустым местом. Это обстоятельство как бы обижает, но тут прозвенел звонок и Петр Алексеевич  умчался строить дом, а Раиса Александровна осталась.    У нее начался воспитательный час.

***

Еще на подходе к дому   Житков  учуял этот запах, запах, за который можно было жестоко поплатиться, и, если  не головой, — так карманом и весьма существенно. Этот запах, как апчхи из шкафа, выдает со всеми потрохами.  Казалось бы — пустяк — всего-то никчемное апчхи, — с кем не бывает, но, когда оно  вылетает из шкафа, тогда — это уже не пустяк, а одновременно обнаружение и   доказательство вины, за которую можно и даже должно схлопотать — Житков знал это, -  приходилось. Вот так и  этот запах. Любой мент идет на   него, как щука на карася.

— Мне  только этого  не хватало! — подумал  Житков и бегом к дому, постоянно оглядываясь — нет ли кого, менты ходят редко, но  случаются и, как водится, всегда некстати. — Они всегда некстати, а, когда кстати, так их днем с огнем не сыщешь, — ему вспомнился случай, когда ой как были нужны менты, так поди ж ты, — на дух никого.

— Но это ладно, это не по теме, — отбросил воспоминания Житков.

Однако  было что вспомнить и по теме, по самой что ни на есть самогонной теме, когда зимой  у соседки    тети Паши   мент через забор усек, как она снег в дом носила. Усек , -  и сразу  в калитку  шасть,   и  тут же  в упор, как «стой — стрелять буду»:

— Зачем это Вы, гражданка,  снег в дом носите?

Все так и обмякло тогда у Полины Григорьевны: руки   в локтях потеряли силу и непомерно отяжелевший вдруг таз со снегом потянул их вниз к  коленкам, где и повис на них, словно качель на веревках, ноги стали  ватные и будто приросли к земле. Горячая волна страха  прошла по всему телу, выкатилась на лицо и застыла там гримасой стыда и ужаса.   «Стыдно-то как!   Её, ст. инженера завода ХТЗ, чей портрет бессменно    висит на Доске Почета, уже завтра   все будут знать, как самогонщицу, будут   перешептываться ей вслед, а если и не будут перешептываться, то ей все равно это будет казаться. Господи, и это еще не все, — еще будет общее собрание,   на собрании  сотрудники  будут клеймить ее  позором, будет статья в заводской  многотиражке, потом снимут премию и навсегда закрепится за ней слава самогонщицы. Что б он провалился этот самогон проклятый!», — мысли эти   горячим пульсом бились  в голове у окаменевшей тети Паши, когда она полностью парализованная, стояла перед пацаном в милицейских погонах,   из последних сил удерживая таз со снегом -  холодную улику своего преступления.

А мент, представший перед тетей Пашей,  словно сама советская власть справедливая и строгая, вчерашний деревенский хлопец, совсем недавно  пришел из армии и … куда идти? Не обратно же в колхоз! Нет, куда угодно — только не в колхоз. А что он может, что умеет? Он и в колхозе то был ни на что не годен, школу закончил еле-еле на одни тройки и то потому, что двойки учителям не разрешали ставить (школе не нужны второгодники, а среднее образование все равно обязательное), два года перед армией провел с механизаторами, где только и того, что научился мыть в соляре подшипники да недурно пить водку. Зато в армии дослужился до сержанта, зам. ком взвода, даже Грамоту имел от командования.  Видно, не напрасно в армии говорят: «Хохол без лычки, что справка без печати». Ну, то в армии, там на всем готовом, а на гражданке куда податься. В военкомате предложили в милицию, он и согласился, а что! — почти та же армия, только еще и деньги  дают — чем больше лычек, тем больше денег, а уж что-что, а как лычки зарабатывать, его учить не надо.

— Что мусором заделался?  -  ехидничали ровесники, с кем пацанами лазили по садам.

— Не мусором, а милиционером, — серьезно отвечал он.

А совсем сросся с милицией, когда понял, что он власть и над теми отличниками, что держали его за дурака,  и над всеми шибко умными, кого и не поймешь без поллитры, чего они там распотякивают.  Еще он понял, что по своему разумению, а именно — как на тот момент ему захочется, может казнить или миловать.  Вот, как сейчас,  — эта вот инженерша. «Тоже, небось, умная, из отличниц, небось, а против него   просто букашка беззащитная ».

Он очень хорошо знал, зачем таскают снег в хату, — сам буквально неделю назад этим занимался, когда был в селе, — ездил за харчами: сало, картоха, цибуля, ну и там разное; тогда и помог выгнать самогон, благо  брага к его приезду уже вызрела. Самогон удался знатный и не вонючий совсем — так отдавал малость дрожжами, а как без них, но зато прозрачный, что слеза, а не мутный,   как   в кино у Махно, -  почему-то в кино самогон всегда мутный. Мысли о самогоне согревали и размягчали.

— Что это она так перепугалась. Наверное, впервой у нее такое.  Стоит, как пришибленная, — даже забеспокоился мент.

— Господи, что же мне ему сказать ,- думала Полина Григорьевна.

— Давайте, мамаша, в дом пройдем, — уважительно прервал затянувшуюся сцену мент, ему стало жаль свою жертву, не зверь же он какой в самом деле.

Ничего не говоря, Полина  Григорьевна, как была с тазом, только  вцепилась в него сильнее, так и стала подниматься по деревянным ступенькам подбивая коленками таз. Мент шел за ней. «Снег снегом, — думал он, — снег можно топить и для мытья головы, так многие делают».  А вот запах, знакомый с детства, — он не оставлял сомнений, также как не оставлял Полине Григорьевне надежду на спасение…

Но ничего страшного не произошло — отдала тетя Паша банку самогона, хорошо, что успел накапать, — и все обошлось. Хорошо, что хоть коррупцию придумали – дал запахом по запаху — и нет никакого запаха, а не то, что?! — в тюрьму! Хотя жаль самогона — ведь для зятя делала.   

***

— Ну, там, у тети Паши, мент унюхал! — рассуждал про себя  Житков, ускоряя шаг. — А  соседи?! Не на голом месте строю (в больших городах властью строить запрещено — нечего плодить частников), пристраиваюсь к отцовскому, где и живу сейчас, — кругом люди. Если они унюхают,  (а им всем запах этот роднее, чем  из собственных  подмышек), кто знает, что у них на уме? — могут и заложить, хотя и не должны, но, опять таки, кто их разберет, заложат запросто: кто просто так, кто из вредности, а кто и их принципиальных соображений. Был же здесь недалеко один любитель писать, царство ему небесное, так почитай всех описал. Даже ко мне менты в гражданском  приходили с проверкой, — хотели узнать, откуда у меня электродвигатели. Ясное дело, их нигде не продавали, но, слава богу, была толкучка — эдакий островок загнивающего капитализма, и где бы что ни добыл, чего в продаже не бывает в принципе,  — вали на толкучку — этот мизер не ловленный.   Ладно, сейчас день — все на работе, кроме разве что Ивана Ивановича  — его, как сталевара, пораньше на пенсию отпустили, вот он и сидит целыми днями под забором на корточках, кепку надвинет на самые глаза так, что, когда мимо идешь, не поймешь: видит он тебя или нет, здороваться или не здороваться.   Может, он тебя и не видит,  может, дремлет себе под сальным козырьком кепки, а тебе проблема, — лучше все-таки поздороваться, с тебя не убудет, — ответил сталевар и рукой махнул — не спит, значит. Скучно пенсионеру на пенсии, но работать не идет, — наработался бедолага, много стали наварил. Устал. Так и сидит на корточках цельный день, курит да семечки плюет. Улица  у нас новая, послевоенная, все застройщики были примерно в одном возрасте — вот и нет у  Иван Иваныча с кем посидеть, перетереть то да се, потому как он один сталевар был, всем остальным еще далеко до пенсии. Я совсем другое дело — я почасовик в школе: восемнадцать часов в неделю  учу, остальное время строю. Вот и сейчас отработал три часа и   мчусь домой, на стройку. Не знаю, зачем тете Паше самогон, а мне, человеку, который строится, без самогона просто петля, никаких денег не хватит вопросы решать, да о чем там говорить! — без самогона строиться? — смешно и  не то что слушать, а даже подумать. Вот и поставил с утра, перед тем как учить детей  черчению (благо, школа под боком). Огонь сделал маленький, правда, на всех четырех камфорках — бидон большой, пусть греется. В этот раз брага на абрикосах, запах оболденный. Вот этот  самый запах  и прет на улицу, за забором и то слышно, — так на бегу анализировал ситуацию Житков, открывая дверь в дом, который строит, а в спину толкает мысль: «Что там могло случиться?»

***  

Едва открыв  дверь, Житков сразу бросился  к печке …  Бывает, конечно, всякое, но бывает и такое, что случается только однажды, как совершенно невероятное и из ряда вон выходящее, а потому больше не повторяющееся  и в ряд больше не становящееся. Это был как раз тот случай: стена напротив трубки, из которой струйкой должен был истекать напиток, а сейчас, вместе с редко падающими каплями, валил пар градусов эдак на 60, была вся залеплена абрикосами. Совершенно очевидно, что пьяные абрикосы обалдели от жары и полезли спасаться в змеевик — другого пути у них не было, здесь они стали скапливаться, напирая друг на дружку, закупорили змеевик, в бидоне поднялось давление, оно и выбросило абрикосы на свежевыкрашенную стену.  «То-то жена будет рада!» — не мог не съязвить, хотя и про себя, Житков.   Горячий высокоградусный туман  стал конденсироваться на его очках, превращаясь в самогон прямо, что называется, на глазах.   Пахло абрикосами. После первых же вдохов,   Житкову захотелось   чего-нибудь кисленького.

Он подскочил к крану и открыл его, — холодная вода устремилась в холодильную камеру аппарата, и тут же из трубки вместо пара потекла тонкой, но уверенной, струйкой жидкость. Теперь порядок.

***

— Володя, ты здесь? –  закричал Житков так, чтобы было слышно на втором этаже.

— Здесь, и еще живой, —  послышалось в ответ.

Володя — это товарищ Житкова по жене, он спец в электричестве и   исключительно по дружбе добровольно  сам  вызвался сделать   ему проводку в доме, который вот уже третий  год лепил Житков собственноручно.  С электричеством у  Житкова  проблемы — они плохо   понимают друг друга  с тех самых пор, когда еще в далеком детстве, сидя под елкой, Житков заметил, что для того чтобы загорелись лампочки, надо два провода всунуть в дырочки на стене. «А если всунуть в дырочки другие два провода, лампочки загорятся?» — подумал совсем еще юный экспериментатор.  Он нашел кусок провода, согнул его и сунул в дырочки… На его удачу провод попался в изоляции.  С того времени   с электричеством отношения у Житкова натянуты.

Володя пришел еще до   ухода Житкова в школу и еще при   нем начал бить штрабы под проводку. Он говорил, что здесь бить бороздки одно удовольствие — не то, что в  его железобетонной  квартире, где он заработал «волос», когда полностью поменял проводку — алюминиевую на медную. Так что, можно сказать, Володя  к Житкову приходил за удовольствием.

Житков поднялся по дрожащей  стремянке (все нет у него времени сделать нормальную лестницу) наверх. Наверху воздух был пропитан запахами   абрикос  и дрожжей.   Володя размешивал гипс в резиновой полусфере, бывшей когда-то мячом. По его обмякшему лицу и игривому блеску масляных глаз Житков понял, что он уже надышался. Володя посмотрел на   товарища и молча   показал взглядом на огрызки от груш, аккуратно сложенные под стеной.

— А я здесь закусываю, — сказал он, замазывая гипсом провод, и у него на лице отобразилась невинная виноватая улыбка, он испытывал неловкость оттого, что съел без спроса  чужие груши.

Да он и впрямь захмелел. «Хорошо,  что в проводах нет электричества», — подумал Житков, и ему тут же   захотелось восстановить градусное равновесие с другом.

— Кончай жрать груши! Они зеленые!  А поспеют еще только через месяц… хотя…- тут  Житков глянул на ветку-прививку, где еще  утром висели огромные  (он тогда еще подумал: «Как бы не обломали ветку»), впервые в этом году  уродившие, зимние груши. — Ладно, черт с ними с грушами и с проводами тоже. Идем  снимать пробу.

Друзья    спустились по шаткой стремянке  навстречу   абрикосовому духу. Теперь   они наверняка   разберутся, откуда берется это самое электричество. 

06.08.2010

WalRad

Реклама

Комментарии

Вам будет также интересно

Школа, самогон, груша и электричество (серия «Моя Совдепия»)

Жить негде, квартиру на халяву не дают, даже на кооперативную очередь не ставят — надо строиться, но денег нет, надо все самому, но где взять время? Школа — вот выход...

Всадник

Участникам гражданской войны. Белым и красным, старым и молодым.

Читать далее...

Филипок (серия «Детство»)

50-е, пять лет после войны. Маленький мальчик идет в школу - в школе хорошо - тепло, но путь лежит через заснеженное поле - как пройти по нему маленькому мальчику, когда нет ни троп ни дорог.

Читать далее...

Разговор с отцом

Сын рисовал, сидя на диване, положив лист бумаги на толстый том...

Читать далее...

Лоскутки воспоминаний

— Молоко пить, ребята, молочко! — кричит с веранды бабушка, и внучата, весело крутившиеся у турника, бегут, садятся за стол, хватают твёрдые пряники…

Читать далее...

Советский автопилот оказался хитрее натовской ПВО

Как обычно, самолет уверенно оторвался от земли. Но едва летчик начал набирать высоту, сильнейший удар потряс истребитель. Возможно, в воздухозаборник попала птица. Случилось это на 41 -и секунде полета, на высоте всего 90 метров! Резко упала скорость, МиГ начал снижаться...

Читать далее...

Добавить статью

Приглашаем вас добавить статью и стать нашим автором

Поделитесь с друзьями

Статистика

©  Интернет-журнал «Серый Волк» 2010-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу журнала.