Тиран (притча)

        
         оставить комментарий

Дворец.

Ночь.

Пышные силуэты дворцовых башен, зазубристых стен; прожекторы выхватывают из темноты тот, или иной таинственный контур.

В недрах дворца, за тысячей переходов, лестниц, за бесчисленными анфиладами, в небольшой комнате, на жесткой койке, сидит, маясь бессонницей, тиран.

На столе перед ним — вино в графине, фрукты в затейливой вазе, холодное, на большие ломти порезанное мясо.

Тиран наливает вина, отхлёбывает его, жуёт мясо.

Потом говорит — тихо, но уверенно: А они и не заслуживают царства Божьего на земле…

Улыбка по лицу его ползёт криво и траурно.

***

Небольшая, пёстрая толпа возле помоста.

Помост сколочен грубо, броско.

На нём — в чёрной форме — некто рослый, кричащий:

— Мы возьмём всё в свои руки! Не верьте нынешним вождям! Кто лучше вас знает, как вы живёте? Не верьте церковникам — что там, за смертью, не знает никто! Жизнь дана, чтобы жить здесь, и только.

Человек захлёбывается речью. Толпа колышется, волнуясь.

— Другой жизни у вас не будет! Да вы и сами понимаете это! И надо жить, жить — по-настоящему, сытно и ладно, в крепких домах, на худой конец — в просторных квартирах. А толстосумы поганые и политики лживые — не дадут вам этого, никогда не дадут.

Кажется, сильнее кричать невозможно, но человеку удаётся^

— А я из массы, я такой же, как вы! Я знаю жизнь! Я воевал!

Он замирает на мгновенье, и выбрасывает словесный козырь —

— Голосуйте за меня, и я не подведу вас!

Публика хлопает, но пока не очень бурно; вяловато растекаются ручейки уходящих людей.

Человек спускается с помоста, соратники окружают его. Шуршат бумаги.

Слышны голоса —

Мало, мало опять пришло народа. Что тут делать? Пролетим на выборах, как пить-дать.

Человек-замухрышка — невысокий, с головой, напоминающей по форме баклажан, одетый в запылённую военную форму — подходит к соратникам.

— Мне бы Брукса, — говорит он, будто волнуясь.

Брукс — выступавший партийный лидер — поворачивает к нему голову:

— Вы меня не узнаёте?

— Да нет, узнаю, конечно. Просто робею…

— О, не стоит, я такой же…

— Именно поэтому, — неожиданно прерывает его человек, — я и обратился к вам. Мне так близки ваши идеи!

— Кто вы, друг мой?

— Человек. Обычный человек. Из бедной семьи. Воевал. Немножко учился богословию, потом рисованью. Сейчас зарабатываю на жизнь, продавая акварельки.

— Что ж, достойная биография — для борьбы.

— Я и хотел, — говорит человечек… — Я хотел стать одним из вас. Иногда я говорю речи, мысленно обращаясь к народу, говорю в своей квартирке, и мне кажется, у меня получается. Я подумал, а может, дадите мне возможность…

— А что? — Брукс смотрит на соратников. — Может, в этом что-то есть. Завтра — давай, а? — переходит он на ты.

— Давай, великий Брукс! Я дерзну… и — будь что будет.

***

Эстрада на площади — маленькой, аккуратной, замощённой брусчаткой.

На эстраде — вчерашний человечек.

За ним — ряд соратников, в центре сидит Брукс.

Человечек, оказавшись на эстраде, преображается — он кажется выше ростом, и не видно, какой забавной формы у него голова.

Он начинает тихо, но голос мерно набирает силу, в него вливается пресловутый металл:

— Я воевал. Я был ранен. Я — такой же, как вы, живущий в нищей комнате, зарабатывающий на жизнь продажей акварелек с видами городов. Я — и вот он металл, — я пришёл в партию Брукса, чтобы быть полезным Родине, чтобы служить вам. Поодиночке мы никто, вместе — сила. Только Брукс — с его чистым сердцем и кристальной душой — поможет нам. Только он. Я сделал свой выбор. Сделайте  и вы — единственно правильный, честный выбор.

Новые и новые люди подходят к толпе на площади.

Слышны тихие голоса —

— Кто это?

— Новый какой-то…

— Яркий, смотри.

— Да уж куда ярче.

— И впрямь голосовать надо за Брукса.

— А то…

***

Митинг закончен. Люди разошлись. Брукс и соратники около эстрады.

Брукс обнимает нового члена партии.

Он трясёт ему руку.

— Дорогой, — говорит он, — дорогой, а ведь мы даже не познакомились толком…

— О, какая ерунда, — отвечает новый. — Моё имя Теран, но это такие мелочи. Не имя я своё пришёл прославить, но вершить работу справедливости.

— Вот-вот, — восклицает Брукс, — истинные слова. Познакомься с моими ближайшими товарищами — Мером и Билем.

Биль — худой, бледный, и жизнерадостный, кругленький Мер — жмут ему руки…

***

Тиран во дворце — в той комнате дворца, где чувствует себя защищённым ото всего мира.

Он снова пьёт вино, ест кусочки груши, отрезая их ножом.

Он улыбается, отложив и фрукт и нож.

Он улыбается — криво, конечно — в пустоту.

— Старина Брукс! Доверчивый дурачок… Он и впрямь думал, что меня сильно интересуют эти голодранцы… Но, кроме его партийки, не было другого пути, не было…

***

Человечек с головой, формой похожей на баклажан, продаёт на улице пейзажики. У человечка усталый вид.

Пейзажики ученически банальны, мало кто их покупает, люди идут мимо, не замечая человечка.

Класс в семинарии. Ученики в чёрных одеждах сидят ровно, руки сложены на партах. Досиня выбритый, с ассиметричным лицом священник, говорит строго, как судья, оглашающий приговор.

— Все вы ничтожны. Все вы столь ничтожны, что не достойны изучать Слово Божье. И я жалею, что вы таковы. Но я вынужден…

Один из учеников — с головой, похожей на баклажан, — кривит рот…

Трибуна.

Человек — в котором и не угадать того — робкого, квёлого — кричит, захлёбываясь словами:

— Мы поведём вас к сияющим вершинам побед, и могучей радости бытового процветанья. Верьте нам — и всё будет больше, чем хорошо.

Толпа внизу, ликующая толпа.

Красные толстые лица лавочников.

Расплывшиеся физиономии их матрон.

Кулуары зала — большого, куда входят и выходят люди, много людей.

Они опускают бюллетени в урны, делая в них пометки.

— Дорогой, Теран, — говорит Брукс, пожимая ему руку. — Кажется, всё идёт, как надо.

— Иначе и не могло быть, мой Брукс, — отвечает Теран. Голова его не кажется похожей на баклажан. — Мы сделаем своё дело.

Кабинет в готическом стиле. Сияющий Брукс сидит за столом под собственным портретом.

— Мы победили, мой друг, — говорит  Терану, расположившемуся на стуле, напротив. — Мы победили. Во многом — благодаря твоим речам.

Теран улыбается — уже не робко: уверенно.

— Иначе и быть не могло, мой Брукс, — отвечает он. — Но тут же, серьёзнее лицом, добавляет. — Но меня беспокоит одна проблемы. Не знаю, как сказать.

— Говори, говори, дорогой Теран. От тебя я не жду ничего ложного.

— Мер, дорогой Брукс, Мер…

— А что с ним?

— Как ни странно, он потерял чувство Меры. Он берёт деньги, берёт дорогие подарки. Он привыкает к роскоши, мой Брукс. Надо бы повлиять на него, повлиять.

Брукс щурится недовольно.

Богатый особняк.

Зала, отделанная янтарём и малахитом — вся она переливается, сверкает.

В центре залы Мер в бархатном халате и Теран во френче.

Теран говорит тихо:

Мер, меня беспокоит Брукс.

— Что такое? — недоумевает Мер.

— Кажется, он отступает от наших идеалов, и дело народа для него становится ничем рядом с удовлетворением  личного тщеславья.

— Что ты, что ты, Теран…

— Это, разумеется, между нами, Мер. Но — тут надо решать что-то, решать…

Полуподвальное помещенье, освещённое факелами.

Икс — рослый и крепкий — сидит за столом. Выражение лица — грубое, жёсткое, даже злое.

Теран напротив него — явно, чувствует себя уверенно, явно встречаются не первый раз, и работа подготовительная проделана.

— Ты ручаешься? — спрашивает Икс.

— Всё пройдёт — комар носа не подточит. Главное — одновременность. Боевики твои готовы?

— Они всегда готовы, — отвечает Икс. — Но ты гарантируешь мне кресло министра?

— Естественно, кто лучше тебя справится с обороной?

***

Вспышки огней, мешанина факелов.

Люди в чёрных костюмах в особняке Мера преследуют его, верещащего, бегущего в распахнувшемся бархатном халате.

— Ох-ох-ох, — стонет он, схваченный, и, захлёбывается криком от ударов многих ножей.

— Готов, — констатирует старший, прикладывая пальцы к шее Мера.

Квартира Брукса — аскетичная, без излишков.

Стук в дверь.

Бледный со сна Брукс открывает.

Короткий выстрел, Брукс падает в коридоре.

Икс, убедившись, что он мёртв, уходит.

Биль, выбредающий из ночного кабачка.

Машина, резко тормозящая около него.

Полупьяный Биль плюхается в неё, и удавка обрывает его жизнь.

Теран и Икс в том же полуподвале.

— Всё? — спрашивает Теран.

— Всё, — отвечает Икс.

Кафедра большого, многоярусного зала. Теран на ней. Одет в тот же френч, а вовсе не в чёрную партийную форму.

— Друзья, — голос Терана звучит мощно. — Случилось страшное. Нынешней ночью группы неизвестных расправились с доблестным руководством нашей народной партии. Великий Брукс убит. Мои соратники — Мер и Биль — погибли. В этих условиях я вынужден возглавить партию.

Аплодисменты сотрясают зал.

Теран поднимает руку.

— Не надо, друзья. У нас траур. Похороны будут пышными. Мы никогда не забудем героев. И кровь их будет отомщена.

Публика хлопает.

Слышны крики —

Да здравствует Теран! Великий вождь Теран!

Он спускается с кафедры, пересекает холл, садится в автомобиль, где его ждёт Икс.

— Ну как? — спрашивает он.

— Всё отлично. Как я тебе и говорил — публика проглотит эти смерти. Твои ребята готовы?

— Они готовы всегда.

— Нужно расширить набор в наши ряды. Тренировочные базы?

— Они способны вместить тысячи тысяч.

— Молодые люди?

— Рвутся вступать в наши ряды.

— Отлично. Едем.

Автомобиль трогается.

В кабачке шумно, многолюдно.

На стенах — портреты Терана.

Люди пьют, галдят, курят.

Слышны реплики:

— Он забрал власть…

— И что? Ты назовёшь кого-нибудь достойней?

— Не знаю, не знаю… Но если власть в одних руках…

— Всё зависит от рук.

Некто пьяный вздымается горой и вопит на весь кабачок:

— Выпьем за нашего вождя! За родного нашего Терана!

Аплодисменты.

Кружки стукают друг о друга.

Люди пьют.

Лица их блестят разгорячённо.

— Не знаю, не знаю, — говорит подвыпивший недостаточно тихо, — в одних руках…

Парни в чёрной форме, сидевшие в углу, подходят к нему.

— А ну-ка давай с нами.

— Чего вы, чего, — пробует сопротивляться человек.

Его выводят под руки.

— В районный аппарат его? — говорит один из парней.

— Зачем? — возражает другой. — Сами кончим.

Они влекут человека в проулок.

Они бьют его — жутко, страшно.

Один из них выхватывает нож, и несколько раз всаживает в человека, повторяя: — За Терана! За Терана! За Терана!

***

Комната во дворце тирана.

Вино, фрукты, мясо на столе.

Тиран говорит сам себе:

— Мне легко было превратиться в тирана. Просто поменять одну букву в имени, и — утратить его, стать символом. А им и нужен символ. А царства Божьего не заслуживают они.

***

Класс в семинарии. Также смирно сидящие ученики в чёрных длинных одеждах. Белизна стена. Синеватые окна тускло отсвечивают.

— Вы не достойны, — так же строго, даже  зло, говорит священник, — даже произносить слово — Бог. Вы не достойны. И мне противно учить вас — тупых, ленивых…

С заднего ряда встаёт молодой человек с головой, формой напоминающей баклажан.

— А Бога нет, — говорит он — почти также зло, как священник.

— Что? — восклицает тот — даже несколько растерянно.

— Что слышал, — скалясь, отвечает молодой человек. — Никакого Бога нет. Всё это байки. И даже хуже — ложь.

Лицо священника багровеет.

Он идёт к ученику — быстро-быстро, насколько позволяет сутана; он хватает его — тот не сопротивляется — за шиворот, тащит по коридору, втаскивает в кабинет ректора, и толкает сильно, надеясь, что ученик упадёт на колени. Тот не падает.

— Вот, — говорит священник. — Я не решусь повторить, что изрёк сей гнус.

Ректор за столом, заваленным бумагами — стар, лыс, одутловат. Мутные глаза поднимает на ученика.

— И что ты сказал?

— Что Бога нет, — отвечает тот, пожимая плечами…

Стены семинарии — высокие, белые. Ворота распахиваются — даже, кажется, гневно.

Из них выталкивают молодого человека с узелком. Он оборачивается, зло глядит на ненавистное зданье, и спускается в город, играющий черепицей крыш.

***

Город — старый, готический, огромный; город, растущий, включающий в себе элементы многих стилей — вздымаются небоскрёбы, мелькают зазубренные стены кремля, машины катятся, много машин, и везде — на стенах домов, и на специальных установках над ними, над входами в церкви и на фронтонах старинных зданий — портреты тирана. Большие и огромные, они вездесущи и обязательны, и люди заходят в храмы, не крестясь, но снимая шапки, и глядя в лицо отца проникновенно.

С трибуны некто худой, аскетичный вещает уверенно —

Что Бога нет — можно считать доказанным. Но — мы не можем — так уж мы устроены биологически — без Высшего. Наш бог — наш Тиран. Все церкви посвящены ему. В них мы читаем его биографию и поклоняемся его героическому прошлому. Мы осмысливаем его великолепное настоящее, ведущее нас от победы к победы.

Аплодисменты.

Лектор сходит с трибуны.

Во дворце тирана.

Тиран за круглым небольшим столом обедает, мясо запивая вином.

— Отменное, — говорит он. — В годы моей юности не было такого.

Перед ним — бывший священник, ныне лектор, выбритый также, до синевы.

— Что ж, — говорит тиран, — ты славно потрудился. Да-да. Я даже не буду вспоминать, как ты меня выбросил из семинарии — за шкирку, как кота.

Он замолкает, и лицо лектора становится ещё бледнее.

— А может быть, вспомню. Никто не знает — кто и чего заслуживает.

— Вы  знаете, — лепечет бывший священник, — вы знаете всё.

Тиран делает глоток вина.

— Ладно. — Итожит он. — Теперь от тебя больше прока — как когда-то вреда. Готовь достойную смену. Читай свои лекции. Кажется, они по нраву народу.

Он машет рукой, и лектор исчезает.

***

***

***

***

Ночь.

Дворец.

— И чего же они достойны? — спрашивает сам себя тиран, и глаза его вспыхивают.

— Ни один, кстати, — произносит он задумчиво, — не лёг костьми за веру, не отдал жизнь. Все перекрасились. Иные, правда, в эмиграцию дёрнули. Но самых крикливых я и там достал. А в семинарии теперь — музей мужества. Моего, конечно.

Ибо — ничего другого они не достойны.

Рабочие заносят в семинарию предметы — длинные и продолговатые — кровать, тумба, шкаф. Во дворе один человек в чёрном — но это партийная форма, а не сутана — говорит другому, одетому так же — Комната нашего вождя будет воссоздана точно. В этой комнате ему приходили в голову гениальные мысли. Вы понимаете, что нарушить хоть что-то из той обстановки — равнозначно кощунству.

— О да, — отвечает второй.

Рабочие несут полотна, на которых изображён тиран.

***

Он выступает с трибуны.

Зал огромен.

ОН — про него говорят теперь с придыханием, обозначая закатываньем глаз его недостижимое величье.

И вот говорит Он:

— Жизнь, как известно, даётся один раз. И этот факт неоспорим. Но именно из него вытекает необходимость жить хорошо. А жить хорошо — значит жить сытно. Сытость, сытость и сытость — вот наш девиз. Сытость плюс комфорт обеспечат нам материальное процветание на тысячу лет вперёд. Всё, что против сытости — долой.

Зал скандирует — Долой, долой, долой!

— Успехи нашего животноводства и земледелия, а также торговли велики. Но они растут. Они будут расти, поддерживая нашу сытость. Герои труда — и герои еды — другие герои нам не нужны.

Аплодисменты.

***

В застенке на каменном полу окровавленный Икс. За столом — писарь с лисьей мордочкой.

Здоровенный палач бьёт Икса ногой в живот.

Икс стонет.

Дверь с железным скрипом отворяется, входит тиран.

— Теран, — обращается к нему Икс моляще, — ты что забыл, что это я помог тебе…

— Терана никакого больше нет, — говорит тиран. — И даже кощунственно думать, что ты чем-то мог помочь мне.

И — обращаясь к писарю — спрашивает — Он сознался?

— Нет ещё, — подобострастно отвечает писарь. — Но сознается. Дело времени.

— Не надо. Уже одно то, что он мог помыслить, будто помог мне достаточная улика. Уничтожьте его.

Икс стонет. Дверь захлопывается за тираном.

***

На эстраде — полнокровный бритый конферансье. Фрак сидит на нём великолепно.

— Итак, — провозглашает жизнелюб, — мы открываем наш замечательный конкурс обжор.

Аплодисменты

Конферансье ныряет в боковой проход, бархатный занавес раздвигается.

Огромный стол, на нём — горы снеди и кувшины с вином.

Два толстяка, встав с кресел, раскланиваются.

Садятся вновь, и каждый берёт по гусиной ножке.

По залу ползёт шорох:

— Правый потолще будет. Победит, небось.

— Не, левый вместительней.

— Разве можно столько съесть?

— Можно!

Толстяки едят.

Курятина, гусятина, баранина.

Шумные глотки вина.

Варёные яйца, караваи.

Масло сыр.

Опять — курятина, гусятина, вино.

Аплодисменты.

***

Длинные составы — составы серые, бесконечные, целиком въезжающие в огромные, псевдо-вокзальные пространства.

Составы страшные, — когда они отходят с вокзальных задворок, простоволосые женщины бегут рядом, заламывая руки, и люди в чёрных формах отгоняют их.

Составы идут и идут, они въезжают в огромные пространства лагерей, останавливаются, и вытряхивают живой человеческий мусор — по классификации крупнейшего философа страны.

Солдаты, многочисленные солдаты охраны.

Они сбивают этот мусор в ряды, и гонят  к огромным, мрачным, с крохотными окошками домам — гонят навсегда, ибо срок теперь один — пожизненный.

***

Правый толстяк с состязания обжор багровеет лицом, хрипит, куриная косточка застывает у него в руке.

Толстяк падает лицом в миску с салатом.

Его противник вскакивает, кричит счастливо — Я победил!

Аплодисменты.

Занавес закрывает сцену.

Выходит жизнерадостный конферансье.

— Итак, — возглашает он лучезарно. — Победил Бигль. Тит оказался слабее. Он умер. Но — попрошу заметить, сограждане — он умер абсолютно счастливым. Ибо величайшая власть в мире — власть нашего родного тирана — позволила ему есть вволю. Никто не виноват, что он оказался слабым в этом величайшем удовольствии — еде.

Аплодисменты.

***

Маленькое кафе в уютном проулке.

Двери открывают люди в форме.

Они быстро обходят кафе, всё тщательно обозревая, и присутствующие понимают, что произойдёт сейчас.

И действительно — входит Он.

Они — все присутствующие встают, лучась счастьем.

Он делает мановение рукой, и все садятся.

Официант — белый, как позёмка и такой же струистый, — изгибаясь спешит с подносом, на котором стоит бокал вина и лежит груша на блюдечке.

Тиран садится в специальную нишу, к окну.

Напротив него — статный красавец — начальник охраны. Он стоит почтительно.

— Садись, Грив, — говорит тиран.

Тот садится, но держится строго, осанисто.

Тиран медленно режет грушу, ест её, запивая вином.

— Знаешь, Грив, — говорит он, — в те годы, когда я жил, продавая акварельки, это кафе было единственным местом, доступным мне. И два раза в неделю я заходил сюда — выпить вина и закусить его грушей.

Он вдыхает аромат сочного плода.

— Люблю груши, — добавляет он, отрезая ещё кусочек и запивая его…

Лицо Грива выражает подобострастие.

***

— Мы должны действовать, как зилоты!

В комнате накурено, и лица присутствующих возбуждены, а глаза блестят.

Все люди, собравшиеся здесь молоды, длинноволосы.

Речи их — взрывные, но динамит сей условен, и…кому он страшен?

— Мы должны освободить страну… Зилоты будут нам примером.

Не устрашимся — как они — дурного Рима чёрной власти тирана.

Выведем нашу страну к рубежам света.

Сигаретный дым витает слоисто.

— Да! Да! Да! — слышны страстные голоса.

Дверь распахивается от мощного удара, щеколда отлетает в сторону.

Группа солдат, не произнося ни слова, быстро и точно скручивает молодых людей.

Из-за двери слышно — хотя источник звука не ясен:

— Даже мысли подобные будут тотчас делаться известными. А до действий и вовсе не дойдёт. И не надейтесь на публичные казни. Они, как известно, у нас отменены. Пожизненное всем — без суда. Вина на лицо.

Ни слова не произносящие солдаты выводят молодых людей.

***

Ночь.

Дворец.

Тиран глядит на грушу.

Откладывает её, произнося —

Хватит пожалуй. Даже любимые фрукты — и те надоедают. Что уж о другом. Впрочем, нет: власть не надоедает никогда.

Он зевает.

— Был бы ты, — говорит тиран в потолок, ибо окон в помещении нет, — я б спросил: ну и как тебе моё царство на земле?

А лучшего они не заслуживают. Сытость, сытость и комфорт, и никакой войны — и ты — их бог. А тебя — он вновь глядит в потолок, — мы давно отменили.

Тиран зевает и ложится на узкую койку.

Из потолка начинает сочиться красно-бурая жидкость.

Капли падают на лицо тирану, блестят чёрным, переливаются.

Он вскакивает, недоумевая:

Что такое? Канализацию прорвало?

Крупный кусок штукатурки падает с потолка, бьёт тирана по голове.

Вот он — такой же маленький, как когда-то, с головою, формой напоминающей баклажан — простёрт на полу.

И капает с потолка, капает буро-красная, отливающая чёрным субстанция, пока он весь не оказывается под нею — чтобы уже не встать никогда.

Реклама

Комментарии

Вам будет также интересно

Тиран (притча)

Дворец. Ночь. Пышные силуэты дворцовых башен, зазубристых стен; прожекторы выхватывают из темноты тот, или иной таинственный контур. В недрах дворца, за тысячей переходов, лестниц, за бесчисленными анфиладами, в небольшой комнате, на жесткой койке, сидит, маясь бессонницей, тиран...

Сила тирана

Когда впервые ощутил
Возможность власть упрятать в клетку
Себя? Когда мальчишкой был?
Иль в революцию — как в лепку...

Читать далее...

Кафка и его персонажи (притча)

Контора – утлый закуток мира. Подняв глаза от бумаг, мелкий служащий с тревожным взглядом, острым птичьим носом и чёрными волосами видит часть улочки – узкой, витой…

Читать далее...

Если завтра война

Вечером ты едешь с работы в маршрутке домой. У водилы играет какое-нибудь «Русское радио». Вдруг песня Стаса Михайлова обрывается и после короткого джингла, диктор новостей вещает с запинками невычитанный текст срочного сообщения...

Читать далее...

Пимпочка Джона Крума

В конце 90-х одна симпатичная девушка из глухой тайги добралась до Транссиба где-то в районе Забайкалья с целью подсесть на поезд, идущий во Владивосток. Проводница подошедшего поезда объяснила ей, что свободных мест нет, кроме одного в двухместном люксе...

Читать далее...

История Соника Ежа

Эта история произошла на родине Соника — планете Мобиус. Водился он с лисёнком Теилзом и ежихой Эми. Они были настоящей командой — боролись со злом и с злодеем Доктором Эггманом. Однажды Соник лежал на пляже — загорал. И тут...

Читать далее...

Добавить статью

Приглашаем вас добавить статью и стать нашим автором

Поделитесь с друзьями

Статистика

©  Интернет-журнал «Серый Волк» 2010-2016

Перепечатка материалов приветствуется при обязательном указании имени автора и активной,
индексируемой гиперссылки на страницу материала или на главную страницу журнала.